|
Его за уши чаще всех драли. Взял я его как-то на колени, прижал к себе, а он за шею обнял меня, губенки дрожат. Оказалось, что от обиды плакал, отец их бросил. Мальчонка за это всем взрослым дядькам мстил за свое сиротство. Если он папашку сыщет, тому мало не покажется. Ну, а мне он душу согрел. И все жалел, что ни я его отец. Так вот оно получилось, что со своим сыном я тоже мало общался. Может, и он садился на чужие колени и обижался на меня. Но ведь не вернуть теперь и не исправить. Рад бы был вместо него в могилу лечь, чтоб только он жил. Но и этой замены Бог не даст!
— Тихо, Прохор! У каждого своя судьба! — легла на плечо жесткая рука капитана. — Скажи, а почему ты не остановился в городе? Ведь у тебя был выбор! — Раздражало многолюдье, шум, голоса. Я не мог переносить скученность, давку. Всегда бесило, что вот они суетятся, толкаются, орут, а моих уже нет… Я себе не мог найти места. Все было не так и не по-моему. В деревне успокоила тишина. Я открывал окна и всю ночь напролет слушал соловьев. Там по улицам не ходят толпами. Ну, пробежит по ней стая босоногих мальчишек, на том и все. Ну, еще пастух утром выгонит стадо. Так и то я, в это время сплю и ни хрена не слышу. Еще люди там особые, рассказал о Никите, Аннушке и Юльке. Капитан тихо слушал, а потом сказал: — Ты всех их успел полюбить, потому что не сумел расстаться с ними даже на море. Привез и бережешь каждого. Может, сумеешь вернуться к ним. У меня тоже есть своя деревня и домишко. Его еще дед построил после войны. Все деревенские помогали. Тогда все люди любили друг друга. Мне о том много рассказывали бабка и мать. Я один из всей семьи уехал учиться и больше не жил в деревне. Иногда приезжал в отпуск ненадолго. Но уже не то. Я не бегал, задрав портки, босиком по лужам, не гонялся в пруду за головастиками, не пугал пиявками девчонок. Я уже был курсантом. Но, дорогой Прошка, я не стал счастливее своих братьев, ставших механизаторами, и сестер-доярок. Никто из них не рискует, как мы. А потому, поют им песни соловьи и дрозды. Мы их голосов не услышим за штормами. Ветрено и холодно у нас. Может от того зачастую душа душу не слышит и не жалеет. Все отношения меряются деньгами, должностями, положением. Как устаешь от этого. Вот я уеду в деревню и буду, как мой дед, заниматься пасекой, носить рубаху на выпуск, штаны на подвязках, купаться в реке, а не в ванной, париться в бане березовым веником и пить вместо кофе молоко, остуженное в колодце. Чем проще, тем дольше живут люди! Я это давно заметил. Мы не мудрее своих родителей. Они жили светло и бесхитростно. Имели в запасе немного, но не копили в ущерб семье. Во всем знали меру. Потому всегда их помним. Жаль, что далеко мы от них ушли. И уже не вернуться, — погрустнел человек, выглянул в иллюминатор и сказал: — О-о! Уже совсем рассвело, скоро придут наши ребята. Сегодня отчалим. Смотри, кок уже на борту. Ну и ранняя канарейка! Он всегда просыпается с рассветом. После Афгана получил нервный стресс, какую-то болезнь, и спит не больше трех часов в сутки. Л глянешь, и не верится. Всегда улыбчивый, веселый. Я никогда не видел Жору злым. А человек полгода назад похоронил отца, а неделю назад сын в Чечне погиб. О том узнал от жены. Но на работе это не отразилось. Три дня побыл дома и вернулся. Нагнал нас уже в море, в районе лова. На попутном сейнере его привезли. Хотя на десять дней отпустили, — оглядел капитан Прохора и добавил: — Знаешь, почему раньше вернулся? Свой он здесь, всем и каждому, как брат. Знал, как нужен на судно, нот и не выдержал. Вернулся. Мы его и на минуту не оставили. То он со мной в каюте был, потом старпом, радист и лоцман, там механик в свою каюту уволок. А уж рыбаки все свободное время вокруг Жорки толклись. Но однажды ночью, когда все спали, я вышел на палубу, а кок вцепился в поручни и плачет. Нужно было выплеснуть горе, а люди вокруг. Стыдно. Все ж мужчина. Взял его за плечи, привел к себе, помянули сына, поговорили по душам. |
