– Здравствуй, – вежливо ответила алатырница, отвечая таким же изучающим взглядом.

Она впервые за проведенное здесь время разговаривала с этой девушкой и рассматривала ее вблизи. В первое знакомство Павлина показалась бледной и незаметной, такой и осталась теперь – обычной. Однако сейчас, в стороне от заклятой подружки Людмилы, было заметно и то, что подле нее терялось. Не отражение, совсем нет. Просто осеннее туманное утро против яркого летнего полудня. Красота неброская, незаметная, тихая.

А самое важное было в глазах. Не в том, что сейчас они казались глубже и краше; в них читалась сила, глядели они куда-то, в недоступное простым людям, и это зачаровывало. Такой взгляд не пропустишь, он бывал только у алого да костяного янтаря.

Алёна засомневалась, но поняла, что дело совсем не в ее наблюдательности, просто прежде Павлина и глядела иначе. Никто ее прежде не учил управляться с янтарем в крови, небось и самой запрещали лишний раз прикасаться к силе, и если она что-то пробовала – наверняка украдкой, вот янтарь и таился до поры, только встреча с лешим все перевернула.

И взгляд такой Алёне не мерещился, это наблюдение было сделано задолго до нее, и о нем даже в школе рассказывали. Объяснялась такая особенность просто: нечисть и нежить, равно как и природные духи – дети и внуки Матушки, обитала в привычном мире, но в глубине его, терялась в стенах домов, в деревьях, болотных бочагах, озерах, горах. Видимыми эти существа делались только тогда, когда сталкивались с обыкновенными живыми существами, нападая на них или же соглашаясь на беседу. Алатырник иного дара мог при желании отыскать нечисть или нежить с помощью чар и силком вытащить в привычный мир, а красному и костяному янтарю такое было без надобности – они просто видели.

– Я хотела сказать тебе спасибо, – заговорила Павлина вскоре. – Если бы ты не вступилась, леший бы меня уморил.

– Леший тебя так отпустил, я-то при чем? – Можно или нет теперь говорить о своем янтаре, Алёна не знала и на всякий случай решила следовать прежним указаниям Вьюжина. – Да и нашел потом лесник.

– Он все мне показал, – тихо, но твердо ответила боярышня. – Я помню. И… прости, что не осмелилась прямо тебе помочь. Мне сейчас больше всего именно за это стыдно, – добавила она, глядя в тарелку.

– О чем ты? – все же спросила Алёна, хотя предположение Стеши вспомнилось тут же.

– Я знала, что они задумали на празднике, но не предупредила прямо. Прислала масло с цветами, дескать, подарок от прежнего ухажера, да только не подумала, что ты можешь не поверить, – вздохнула она.

– А кто вообще это с подарками затеял? – полюбопытствовала Алёна.

– Общая идея, но больше Людмилы, – спокойно сдала Павлина бывшую подружку. – Она тебя невзлюбила сразу, потому что ты красивая и яркая, а еще необычная для наших краев и затмила бы ее легко, а она к такому не привыкла. Ну а вдовица ей все угодить пыталась. Все мы пытались, вот и придумали, что ты, дескать, влюбишься, любопытство проявишь, а там можно будет еще какую-нибудь гадость сделать.

– Ты ври, да не завирайся! – резко заявила Людмила, которая прекрасно все слышала. – Больно нужна мне эта… кобыла, тоже мне, соперница! – Она бросила на Алёну острый, злой взгляд.

– А с лешим? – ровно спросила алатырница, не обращая внимания на недовольство красавицы.

– Это не знаю, кто из них придумал. Я тоже выслужиться хотела, о своем янтаре рассказала, – с тем же холодным спокойствием и все так же негромко ответила Павлина.