Под новым глубоким всезнающим взглядом Алёне стало не по себе. Не только внешне эта боярышня изменилась, внутри тоже, впрок пошла лешего наука.

– Что мы придумали?! – возмутилась Людмила. – И даром мне эта девка дворовая не сдалась! Не смей на меня наговаривать!

– Я не сержусь, – честно ответила алатырница Павлине и вопросительно уставилась уже на Людмилу: – Но неужели все из-за такой малости? Я думала, такое только в сказках бывает…

– Да ты мне не ровня, больше слушай эту сумасшедшую! – поджала губы красавица. И даже сейчас, с капризным и злым выражением на лице, она все равно была чудо как хороша. – Это Светка тебя вон ревновала к покойному мужу, а мне ты не соперница ни в чем!

– Где уж мне! – улыбнулась Алёна себе под нос. – Да ты не волнуйся, я уж скоро уеду отсюда, глаза мозолить не буду.

– Вот и проваливай обратно в свой хлев, или где ты там живешь, – продолжила в прежнем тоне Людмила. Она видела, что собеседницу обидные слова не трогают, и оттого сердилась еще больше – не привыкла она ни к взглядам таким, ни к насмешкам скрытым. Понимала, что незаконнорожденная княгиня издевается, а как ответить – придумать не выходило.

– В конюшне, наверное, раз уж кобыла, – подсказала алатырница и не удержалась от новой улыбки, уже вполне явственной и открытой.

– И верно, знай свое место! Как только Светлов на такое позарился-то? Не иначе из-за наследства да княжества!

Дольше продолжать пустой разговор Алёна не стала, бросила на боярышню сочувственный взгляд и смолчала, позволяя оставить за собой последнее слово.

Ругаться с девицей Людмилой не хотелось. Можно было бы выбрать слова позлее, нетрудно угадать, куда можно больнее ужалить. Алёна не так много людей встречала, как Вьюжин, и не так хорошо их знала, но зато учителя у нее были в этом хорошие, особенно бабушка. И накрепко запомнились ее давнишние слова, сказанные после забытой уже ерундовой ссоры с одной из сверстниц: такая беспричинная, пустая злость в счастливых людях не живет. Может, и сам такой человек не понимает, отчего ему хочется уязвить хоть кого-то, а это в нем своя боль занозой сидит и колет. И нащупать эту занозу вряд ли будет трудно.

Но ругаться не хотелось не из этой жалости, просто Алёна вдруг ясно ощутила себя взрослой рядом с маленьким ребенком. Людмиле же, верно, лет семнадцать, а пять лет в этом возрасте – много. Да и росла девица в родительском доме, света белого не видела, где ей взрослеть? Так что еще пяток смело можно сбросить, о чем и уколы ее детские говорят, и попытки задеть – тоже. Подарки эти будто бы загадочные, запах на празднике… Да, неприятно было и обидно, но если бы не все прочее – Алёна бы и внимания на это не обратила. С лешим только серьезную и по-настоящему опасную выходку затеяли, так ведь не вышло, только себе хуже сделали.

Ну а с ребенком собачиться, тем более обижать намеренно, – последнее дело. Пусть ее, повзрослеет еще.

С этими мыслями Алёна закончила завтрак и тихонько выскользнула из трапезной прежде княгини, которая явно не спешила к другим делам. Все одно Софья по сторонам не глядела.

Ноги норовили повернуть к Моховым покоям, но алатырница сдержалась, да и робость вдруг одолела. Ну вот явится она к нему и что скажет? А вдруг он опять в чарке с вином забыться пытался?..

Последняя мысль, хоть Алёна ее и гнала, больно жалила. И вроде скрылось за более свежими впечатлениями столкновение на празднике, но нет-нет да и выглядывало, вызывало беспокойство и тяжелые, неприятные мысли.