– Ты-то чего ноешь, псина? – пробормотал воевода, опустившись на корточки.

Шарик метко лизнул в нос, а когда хозяин с ругательством отвернулся утереться – то и в ухо, а потом еще звонко, с подскуливанием, пару раз тявкнул. Олег от резкого громкого звука шарахнулся, опять ругнулся и встал на ноги.

– Ну чего ты орешь? – проворчал недовольно. Обычно молчаливый пес опять тявкнул, и Рубцов только махнул рукой.

На столе с ужина остался кувшин с вином, к которому мужчина отчего-то так и не притронулся – не хотелось. Плеснул в чарку сейчас, поднес к губам… И со стуком поставил на стол. Привычное снадобье совсем не помогало, хуже того – от вида и запаха вина еще более тошно сделалось.

Олег сел на край постели, и Шарик подобрался ближе, положил тяжелую морду на колени, преданно заглядывая снизу вверх в лицо. Опять тихонько заскулил, словно и ему тоже было паршиво. Чувствовал хозяйский настрой?

– Что ж у тебя за хозяин, а, морда? Все-то ему не нравится, и сам не знает, чего хочет… – заговорил он, почесывая широкую квадратную голову. Длинный хвост выразительно застучал по полу.

Олег был отчасти несправедлив к себе: что хотел, он знал.

Алёну. И злился на Шорина за то, что явился не вовремя. И на князя злился, что пристроил чернявую алатырницу в надежные руки, и вот за это сердился уже на самого себя. Собака на сене. Она же с самого начала говорила, что скоро выйдет замуж, она для этого сюда приехала, чтобы князь жениха подобрал. Да и подобрали вроде неплохого; боярина Светлова он знал шапочно, но ничего дурного о нем не слышал и сказать не мог. Уедут в поместье, будут жить счастливо. Так что же он, спрашивается, злится? Поразвлекся – и будет, нечего девчонке голову морочить. Верно она выбрала.

Только чем старательнее он пытался себя в этом убедить, тем гаже делалось на душе. И лицо ее перед глазами стояло – глаза темные, что твои омуты, улыбка лукавая, от которой внутри все сладко замирало. Да еще, как назло, взгляд зацепился за лежащий на краю сундука платок, который так и не вернулся до сих пор к хозяйке.

Олег подошел, взял его, расправил рассеянно, сжал ткань. Глупость, конечно, но почудилось в ладонях живое тепло, а шелк полотна напомнил о ее волосах.

Мужчина ругнулся, бросил платок в сундук и принялся раздеваться. Как говорят, утро вечера мудренее, отоспится – авось полегчает.

Решить было легко, а вот исполнить не получилось. Лечь-то он лег, свет погасил, но заснуть все никак не выходило. Шарик на своей подстилке сопел и похрапывал, и сейчас мужчина злился еще и на пса за это, хотя раньше внимания не обращал. А в голову лезли воспоминания, из прошлого и настоящего пополам, лица и паршивые бестолковые мысли – о том, насколько пустая и бессмысленная штука жизнь, и о том, что лучше было бы ему покончить с этим раньше.

Он долго так промаялся, но в конце концов сдался и встал. Не хочет тело отдыхать – тогда пусть работает! С этим намерением воевода снова оделся, взял шашку в старых, потертых и попорченных собачьими зубами ножнах, ткнул Шарика под ребра носком сапога:

– Ну что, морда, гулять пойдешь?

Морда широко зевнула, показав крупные желтоватые зубы, но принялась со старческим оханьем подниматься и потягиваться всеми лапами по очереди: против «гулять» Шарик возражал очень редко, да и к тому, что хозяину порой не спится, давно привык.

Освоить благородное оружие так, чтобы не стыдно было показаться перед опытными витязями, Олег до сих пор не сумел.