До своих комнат Алёна в конце концов брела с четверть часа, замедляясь у каждого окна, выглядывая наружу в глупой надежде, а у перехода в соседний терем и вовсе простояла несколько минут, то замирая у ближайшего окна, то вновь сдвигаясь с места.

А на пороге своих покоев неожиданно попала в руки непривычной, взрослой Степаниды.

– Ну и где ты бродишь? – Рыжая уперла руки в бока. – Собираться же надо!

– Куда? – опешила Алёна. – Что, мне уже нужно ехать?.. Прямо сейчас? – выдохнула испуганно. Как же она, ни слова не сказав…

– Какое ехать! С женихом-то знакомиться пойдешь?

– С каким… С этим, со Светловым? – сообразила она. – Но я замуж за него не выйду, и Вьюжин говорил…

– Так я ж тебя не замуж зову! – рассмеялась Степанида. – Алексей Петрович ничего нового не сказал на сей счет, так что на встречу идти надо. Он, верно, запамятовал просто, забегался, но я уже не девочка за ним по всему дворцу резвой козочкой скакать, чтобы спросить, изменились ли планы или нет. Так что пойдем, как задумано. Не на край света же, в соседний терем.

Алатырница вздохнула и спорить не стала. И впрямь не в храм к Матушке тянут, можно и познакомиться, отчего нет, тем более и любопытно же, что там за друг такой у Вьюжина? Да и всяко лучше среди людей быть, спокойнее, чем одной по горнице метаться в зряшном волнении.

Для смотрин выбрали странную горницу, небольшую и сумрачную: окна ее выходили на север, а все внутри было темным. Но это не угнетало, наоборот, напоминало тенистую лесную прохладу и радовало, день обещал быть жарким. Темного дерева пол, из такого же – три резных тяжелых скамьи: две – в дальнем углу и одна чуть в стороне, под окном. Стены синие, разрисованные бледными красными и желтыми цветами, а на сводах вверху – охотничьи картины. Тут три неделянских пса с медведем сцепились, рядом – свора борзых летит по-над заснеженным полем, а за ними следом три всадника к самым гривам приникли.

Алёна поначалу так залюбовалась работой неизвестного мастера, уж больно живо все было нарисовано, что на липового своего жениха внимания почти не обращала. Поздоровалась вежливо, когда тот, заскучавший, радостно поднялся навстречу женщинам, но украдкой продолжала не его, а стены рассматривать. Разговор завела Стеша, они с боярином оказались хорошо знакомы и дружны. Заговорила о постороннем: о минувшем празднике и его приметах, каких в народе имелось великое множество и по каким можно было если не весь грядущий год, то уж остаток лета расписать наверняка, – чего ждать, а к чему готовиться глупо.

Насчет боярина Светлова Степанида не обманула, он и впрямь оказался приятен в обхождении и хорош собой, с крепко въевшимся в кожу загаром и искренней белозубой улыбкой. Среднего роста, одет аккуратно, без крикливости и пестроты, однако же дорого и добротно – рубашка светлая с шитьем, кафтан под цвет глаз синий, шитый черной и серебряной нитью. В пику своей фамилии, волосы он имел черные, коротко подстриженные. Густую бороду тоже аккуратно подстригал, как нынче принято было в столице.

Светлов дал понять, что знает и о месте рождения своей якобы невесты, и о службе ее в Моховом уезде, и расспрашивал больше о тех местах. Алёна поначалу дичилась и настороженно поглядывала на Стешу, но та и сама проявляла любопытство, так что алатырница потихоньку втянулась в беседу, а вскоре разговор ее на самом деле увлек. За минувшие дни она привыкла сдерживать янтарь в крови, не вспоминать о службе и доме, чтобы ненароком себя не выдать, и теперь с радостью воспользовалась возможностью вернуться к себе настоящей.

Как и все бояре, Светлов в молодости успел послужить в княжеской дружине.