— Завтра это… повторишь?

— И завтра, и послезавтра, и всегда.

Она перестала плакать и вздохнула долгим и облегчающим вздохом. Леденцов сел рядом. Они как бы утонули в чердачной тишине. Никого и ни чего; лишь легонько поскрипывает дверь, тронутая невидимым потоком воздуха. Сентябрьское солнце отыскало-таки слуховое оконце и легло на шлаковый пол, отчего нетронутая пыль блеснула жарким золотом.

— Ты постовой милиционер? — почти боязливо спросила она.

— Нет.

— Гаишный?

— Я из уголовного розыска.

— Рядовой?

— Лейтенант.

— И форма есть?

— С иголочки.

— Тебе идет?

— Я в ней, как генерал.

За трубой-стояком зашуршал шлак. Леденцов напрягся, привыкший не доверять скрытым шагам, боязливому хрусту веток и тайному шороху. Но из-за стояка вышла дымчатая кошка.

— Сильва, иди ко мне! — велела Ирка.

Кошка безбоязненно подошла, вспрыгнула ей на колени и замурлыкала-запела на весь чердак.

— Ира, приходи в субботу ко мне домой, познакомлю с мамой…

28

Бледный ждал во дворе, подперев стену широким плечом. Видимо, леденцовское лицо показалось ему тревожным.

— Что Ирка?

— Легла спать.

Они вышли на улицу. На такси надежды не было, поэтому отправились на далекую автобусную остановку. Шли ни шатко ни валко. Бледный в свое ПТУ не спешил, а Леденцову мешали тапки, прыгавшие с босых ног; тапки ему мешали, и, казалось, будь вместо них подтянутые кроссовки — шагал бы он весело и беззаботно.

Леденцов недоуменно озирался и потирал наждачный подбородок. Что-то в мире изменилось. Улицы вроде бы не те: попрямели, построжали, понесли по своим панелям посерьезневших граждан; осень не та: все деревья без листьев, небо поднялось, воздух остудился, и ноги вот в тапках мерзнут; Бледный не тот: молчит, о чем-то думает, не бахвалится… Вся толкотня в Шатре и его хитроумное задание вдруг показались Леденцову игрой, которая только что кончилась на чердаке старого флигеля. Началось другое, серьезное, но что началось, определить он не мог.

— Глупа эта Ирка, — зло обронил Бледный.

А спасал, дверь корежил. И сейчас о ней думает, об этой глупой Ирке… Лейтенант посмотрел на его четкий профиль, сообразив, что причины Иркиной выходки Бледному неведомы и никто из ребят не знает о причастности Леденцова к милиции. Значит, жизнь продолжается — Шатер существует.

— Ты спрашивал, почему честный и хороший живет хуже какого-нибудь ничтожества… Отвечаю: ничтожество живет не лучше настоящего человека, а живет сытнее. Хороший человек живет все-таки лучше.

— Туман, — засопел Бледный.

— Короче, что ты зовешь хорошей жизнью?

— Жить хорошо — это жить спонтанно.

— Как бог на душу положит?

— Как живут панки.

— Чудеса! — удивился Леденцов. — Почему даже с Запада ты берешь что похуже? Этих непутевых панков…

— А ты что берешь? — подозрительно спросил Бледный.

— Я бы взял, скажем, движение «новых зеленых». В Италии их три миллиона. Молодые ребята добровольно и бесплатно помогают больным, старым, попавшим в беду…

— Мы тоже на подвиги способны, — сказал Бледный за всех шатровых.

Сколько раз это слышал Леденцов от хулиганов, воришек и прочих преступников? И от граждан добропорядочных слышал. Откуда такая уверенность в своем героизме? Капитан объяснил… Потому что мы воспитаны на подвигах, совершенных в экстремальных обстоятельствах.