Я испугался, что сейчас из под стола выскочит сама покойница и вцепится в волосы крестной матери.

    -  Все сидят на своих местах, и никто не высовывается! - грозно предупредил я.

    Купчиха не поняла, к чему это сказано, но интонации испугалась, и на всякий случай прикрыла лицо рукой:

    -  Не бей, я все сама скажу!

    -  Говори, кому вы продали Прасковью?! - опять громко, в расчете на скрытую публику, спросил я.

    -  Дьяку Ерастову, он обещал на ней жениться, - быстро ответила она.

    То, что в этом деле, наконец, прозвучала хоть одна настоящая фамилия, было для меня большой удачей. Дьяков в Москве было не так уж много, и найти нужного не составит никакого труда.

    -  Сколько вы за нее получили?

    -  Ты же сам знаешь, один червонец.

    -  Какое имущество ты со своим полюбовником украла у сироты? - задал я следующий вопрос.

    -  Ничего мы не крали, у нее и полушки не было, я ее держала из одной только милости! - опять пошла в несознанку купчиха.

    -  Этот терем принадлежит ей?

    -  Какой еще терем, говорю же, ничего у нее не было, все тут мое!

    Когда дело коснулось денег и имущества, Вера проявила настоящее мужество.

    -  А мне Иван Никанорович сознался, что вы украли у сироты две лавки, красного товара на пятьсот рублей, рухляди семь шуб куньих, да две медвежьих, да салопов женских… - начал я перечислять то, что запомнил из «признательных показаний» управляющего.

    До конца огласить перечень мне не удалось. По мере того, как я называл похищенные ценности и имущество, женщина менялась на глазах. Ее мягкое лицо становилось жестким, резче обозначились скулы, а глаза, раньше затуманенные страхом, теперь сверкали неподдельным гневом и ненавистью.

    -  Врет, всё он врет и наговаривает, ничего не отдам, все моё!

    Куда теперь девалось и полуобморочное состояние, и страх перед сверхъестественными силами, на глазах прямо из праха восставала могучая воительница, готовая отдать жизнь и отправиться в ад за обладание чужой собственностью. Вера вскочила с лавки, на которой лежала, уперла руку в бок и нагло выпятила грудь.

    На такое упорство бездетной вдовы я не рассчитывал. Думал, что Веру больше расстроит разоблачение в продаже в рабство сиротки-крестницы. Пришлось на ходу перестраивать все действие. Для того, чтобы Прасковья могла претендовать на свою часть слитых в одно состояний, нужно было однозначное признание нынешней хозяйкой факта присвоения чужого имущества.

    -  Хорошо, я тебе поверю, - сказал я, вставая во весь рост между столом, под которым пряталась Прасковья и лавкой, на которой сидела крестная, - только пусть все это подтвердит сама покойница.

    -  Кто, какая еще покойница? - сразу сбавила пафос купчиха. - Ничего не знаю, ничего не брала, все здесь мое!

    -  Вот и спросим об этом у самой Прасковьи, - спокойно сказал я. - Сейчас вызовем ее дух с того света, и если она подтвердит твои слова, то живи и дальше со своей совестью, а ежели обвинит тебя в татьбе, то гореть тебе веки вечные в геенне огненной!

    В горнице повисла мертвая тишина, и сама хозяйка и зрительницы с ужасом ждали страшного момента оживления умершей. Я поднял руками полы плаща, что полностью закрыло от них стол, и сказал, чтобы Прасковья меня поняла:

    -  Пусть тот, кто сейчас лежит внизу, встанет за моей спиной! Ну, быстро! - прикрикнул я и нетерпеливо топнул ногой.