-  Вот именно, и вы теперь должны подтвердить, что ее преступно объявили умершей и продали, можно сказать, в рабство. Купчиха Прохорова сама при вас об этом сказала!

    На мой взгляд, вопрос был простой, но подьячий почему-то вел себя как-то не так, как следовало бы сообразно ситуации. Его полное, обычно добродушно-ироничное лицо сделалось таким встревоженным, что я и сам невольно напрягся.

    -  Иван Владимирович, что-нибудь не так? - прямо спросил я.

    -  Нет, Алексей Григорьевич, здесь-то все ясно, обычное дело, ограбили лихие люди сироту, только…

    -  Что только? - не выдержал я его медлительности.

    -  Тут давеча душегубка говорила о дьяке Ерастове. - Он опять замолчал, старательно от меня отворачиваясь.

    -  Говорила, ну и что? Велико дело, какой-то дьяк.

    -  В том-то и дело, что не какой-то. Упаси тебя Боже оказаться у него на пути. И сам сойди, и детям накажи.

    Я понял, какие чувства обуревают моего знакомого. Он достаточно знал местные реалии, чтобы иметь возможность лучше меня ориентироваться в обстановке.

    -  Раньше бы ты мне такое сказал, может, я и не стал заступать ему путь, а теперь уже поздно. У нас с ним давно свои счеты. Только я не знал ни имени этого человека, ни звания. Теперь хоть буду представлять, кто на меня охотится.

    -  Плохо, очень все это плохо. Прости, Алексей Григорьевич, но тут я тебе не помощник. Был бы один, тогда еще подумал, а всем семейством рисковать не могу. Ему стоит слово сказать, как меня на одну ладонь положат, другой прихлопнут, и только мокрое место останется! Отступись ты от него, ради Бога, беги, куда глаза глядят, да возьми с собой Прасковью. Раз за девушку Ерастов свои деньги отдал, теперь только что на краю света ее не найдет. Да и то вряд ли. Не такой это человек, с которым можно шутки шутить!

    Подьячий был так встревожен, что оказался причастен к темным делам дьяка, что, кажется, и сам готов был бежать, куда глаза глядят. Нужно было его хоть как-то успокоить, и я кивнул ему и его сыну на дверь.

    Мы втроем вышли во двор.

    -  Вам тогда лучше отсюда уйти, - сказал я, - по именам вас никто не знает, да и местные вас разглядеть не успели, им было не до того. Так что идите тем же путем, что мы сюда попали. А меня простите, что втянул вас в такое дело. Видит Бог, я и сам не знал, с кем связался.

    Иван Владимирович кивнул, непонятно чему, то ли моим извинениям, то ли правильности решения не втягивать их в это дело.

    -  Пожалуй, мы и правда пойдем, - смущаясь, сказал он. - Прости, но не мне тягаться с дьяком Ерастовым. Не по Сеньке шапка!

    Однако совершенно неожиданно в разговор вмешался его старший сын:

    -  Ты прости меня, батюшка, я свой долг знаю и из твоей воли не выйду, но позволь мне остаться с окольничим.

    Иван Владимирович оторопело на него уставился.

    -  Это что ты такое, Сидор, говоришь? Это как так остаться?

    -  Мне, батюшка, и жизнь не в жизнь будет, если с Прасковьюшкой что-нибудь случится!

    Мы с подьячим одновременно вытаращили на парня глаза, правда, каждый по своему поводу.

    -  Это как же прикажешь тебя понимать? - растерянно спросил отец.

    -  А как хочешь, батюшка, так и понимай, но без Прасковьи мне не жить!

    -  А она сама что об этом думает? - осторожно спросил я, беспокоясь, собственно, не о Сидоре, а о своей юной любовнице.