Занял бы его место на смертном одре.

Но вместо этого, я читаю ему письмо, пропуская важные строчки.

* * *

– Де... Дерек, – шепот из темноты зовет меня.

Я моргаю, просыпаясь:

– Да, друг.

Я чувствую, как его пальцы впиваются в землю:

– Я ухожу... сейчас.

Я беру Тома за руку:

– Не, мужик, мы поедем домой.

– Лжец!

Я давлюсь:

– Я здесь, Томми.

– Рейган... ты должен вернуться домой. Скажи ей… скажи ей, что я люблю ее…

– Иисусе, Том. Держись, мужик. Ты сам ей это скажешь!

– Нет, – он сжимает мою руку, – я не скажу, и ты это знаешь. И я это знаю. Отнеси ей письмо. Это все, что я могу передать ей. Скажи, что ее письмо заставляло меня жить.

– Я скажу ей.

Он слабо кашляет.

– Скажи ей, что она – всё для меня… Именно эти слова.

– Я скажу ей.

– Поклянись.

Я сжимаю его руку так сильно, как могу, моргая от слёз, которые отказываюсь проливать.

– Клянусь. Своей душой. Клянусь.

– Она должна знать, что все мои мысли были… о ней. Я держался... хотел… я хотел вернуться домой, к ней. Я боролся ради неё. Она должна это знать.

– Она узнает. Я обещаю, – что то влажное и горячее стекает по моей щеке. Нет, это не слезы. Я – чёртов морской пехотинец США! Я не могу плакать! Я не плакал со второго класса.

– Я люблю тебя, брат!

– Да пошел ты!

– Ладно.

Длинная длинная пауза между вдохами. Стон боли…

– Я люблю тебя, Том, – я заставляю себя сказать это прежде, чем он уйдет навсегда.

Он сжимает мою руку, дергая пальцами. Делает вдох.

И тишина…

С кончика моего носа соскальзывает слеза. Он держит письмо теперь в уже ослабевших пальцах.

Я складываю листы желтой бумаги, тщательно засовываю их в конверт, отрываю длинную широкую полоску ткани от моей рубашки, оборачиваю ею конверт и кладу его в карман своей формы, застегивая клапан.

Держу пальцы под носом Тома. Щупаю его пульс. Он ушел…

– Ты – папа, Том, – слова вырываются из меня сами собой.

Я держу его за руку, пока в хижину не входят наши надсмотрщики, чтобы покормить нас. Они видят, что Том мертв, и утаскивают его тело. Я борюсь с ними, потому что его тело должно быть похоронено дома. У Рейган должно остаться что то для прощания с ним. Они зачем то забирают наши жетоны.

Позже талибы возвращаются обратно. Кричат на меня, бьют, тащат в комнату с камерой, держат винтовку у моей головы, приказывают, чтобы я говорил все, что они мне скажут, и я говорю… Потому что я хочу жить, потому что я дал клятву, и теперь должен выжить.

Я спрятал письмо в грязном углу хижины, чтобы они не отобрали и его. В конце концов, они забирают мою форму и обливают меня водой из шланга. Сбривают волосы на голове, бороду. Одевают меня в пижаму, или не знаю, как у них называется эта чертова одежда. Как хорошо, что я спрятал письмо, ведь так оно до сих пор со мной, закопано в землю.

Я шепчу строчки из письма про себя снова и снова: «...Ты отвел меня в Оливковый сад, там мы напились красного вина. Той ночью мы впервые занялись любовью у меня в номере...»

Я теряюсь в днях. Неделях…

Месяцах.

Я повторяю слова из письма каждый день. Это – напоминание, что есть что то ещё, кроме Талибана, грязи и далеких горных вершин.

Это напоминание о моем обещании.

Глава 4

Рейган

        Хьюстон, Техас 2009 год.