– Мы должны проверить его, капрал Уэст. Дайте мне его, пожалуйста.

Это совершенно нормально. Они просто хотят убедиться, что письмо безопасно. Но я не могу отдать его. Я не могу. Я цепко держу обернутую в ткань бумагу. Док тянется к нему снова.

– Мы отдадим его обратно, капрал. Даю вам слово.

Я не могу его отпустить. Меня охватывает бессознательная ярость, ослепляя. Страх. Клаустрофобия. Стены комнаты давят, смыкаясь. Грудь будто сковывает невидимыми железными обручами, не давая дышать, не давая думать, адекватно оценивать происходящее. Я вижу, как двигаются губы врача, но ничего не слышу. Санитары бросаются вперед, по одному с каждой стороны. Они хватают меня за руки. Кто то кричит и ругается. Я борюсь, пытаясь нанести удары руками и ногами. Санитары чертовски сильны, несмотря на то, что они совсем еще юнцы. Что то острое впивается в мой бицепс.

Меня окутывает тепло, паника и гнев отступают.

Я смотрю на свои обмякшие пальцы, на смирительную рубашку, натянутую на мое тело, вижу хлопковую ткань, которая покрывает конверт, сморщенный, скомканный, в темно красных кровавых отпечатках, что оставляли мои пальцы на протяжении трёх долгих лет. Я борюсь со сном только для того, чтобы получить моё письмо обратно, но темнота наваливается на меня тяжёлой и толстой пеленой, и...

* * *

…я очухиваюсь в постели. В настоящей кровати. Чувствую себя странно, после постоянного сна на земляном полу или голой плитке, или на бетоне. Моя голова гудит, в ней мутно и сумбурно. Было ли всё это сном?

Нет. Я открываю глаза и понимаю, что нахожусь в изоляторе. Или в помещении, которое очень на него похоже.

Вот тебе и возвращение на военную службу.

Я не смог бы, даже если бы они и позволили мне. Я измучен. Слаб от постоянного недоедания. Моя рука болит. Я обнаруживаю, что лежу под капельницей.

– Ты сильно истощен и обезвожен, – слышу я голос. В комнату заходит тот самый доктор. Среднего возраста, военная стрижка, густые светлые усы. – Наряду с целым рядом бактериальных инфекций, да еще с недостатком витамина С... – он садится на пластиковый стул. – Но все это легко поправимо, – он мягко указывает ручкой сначала мне на висок, а затем на грудь, – гораздо страшнее психологическая и душевная травма, что беспокоит меня больше всего.

Я киваю. Я знаю, что он прав. Мой безумнейший срыв из за письма подтвердил это.

– Вы на некоторое время отправитесь в армейский медицинский центр в Сан Антонио. Они приведут вас в нормальную физическую форму, а также помогут вернуться в общество, – врач гладит свои усы. – Вы прошли через адские испытания, капрал Уэст. Вам нужно время, чтобы залечить свои эмоциональные, физические и психологические раны.

Я снова киваю.

– В то же время... – он шарит рукой в кармане халата, достает и протягивает мне моё письмо. – Как, черт побери, вам удавалось хранить его все это время?

Я пожимаю плечами:

– Я дал обещание.

Он кивает, как будто может понять меня:

– Я вижу. Ну, для начала позаботьтесь о собственном благополучии, хорошо?

– Да, сэр. Я постараюсь, сэр.

Мое собственное благополучие. Я даже не знаю, что это значит. Я должен быть мёртв. Должен был умереть вместе с моим отрядом. С Томом. Вместо Тома. Но я здесь, и я не чувствую ничего, кроме потерянности и неуверенности, как будто все эти абсолютно нормальные люди вокруг меня, которые когда то были моими коллегами, друзьями, теперь для меня круг, в который я не могу протиснуться. Как будто я здесь сторонний наблюдатель. Даже звук английской речи дезориентирует меня.

Я бормочу себе под нос: «Не единожды я пыталась рассказать тебе, но я не могу. После такого нам стало бы тяжелее выносить разлуку друг с другом.