– Да, – после этого он замыкается, и я не собираюсь продолжать свои расспросы. Несколько минут проходит в молчании, а затем он произносит. – Знаешь, ты проделала невероятную работу, сохраняя эту чёртову огроменную ферму в одиночку.

Я пытаюсь несмело улыбнуться:

– Спасибо. Это было тяжело – не стану отрицать, – так хорошо произнести это вслух.

– Бьюсь об заклад, так оно и есть. Ферма очень большая. Много работы.

– Да.

– Думаю, немногие справились бы с таким. Прикидываю, как ты смогла, – я не уверена, будет ли он ещё когда нибудь говорить о моей ферме.

– У меня не было большого выбора. Ну, знаешь – сдаться или продолжать движение? Только такие варианты. А когда родился Томми, работа на ферме превратилась в рутину, из которой я не могу выбраться. Ты просто… поднимаешься и делаешь то, что должен. Не думая о следующем дне или огромном списке того, что ещё предстоит сделать. Для этого, работая на ферме, нет времени.

Дерек вытягивает руку в окно:

– Война, в некотором роде, то же самое. Делай, что должен. Я не думаю об этом слишком много, и пытаюсь не думать о том, что сделал, или что об этом спрашивает какой нибудь хрен. Ты просто… делаешь свою работу. Патрулируешь. Смотришь в оба, видишь, как вернулся твой приятель. Подчиняешься приказам и держишь голову опущенной. Пытаешься веселиться, когда получаешь несколько часов свободы.

Он откидывает голову на подголовник сиденья, уставившись в пространство, на деревья, выстроившиеся вдоль дороги:

– Забавно, долгое время я не думал о жизни как морской пехотинец. Я не чувствую себя солдатом. Для человека… который так долго им был. Это была моя личность: капрал Дерек Уэст, морской пехотинец Соединенных Штатов. Сейчас? Я больше не знаю … кто я, что я.

– Они собираются попытаться заставить тебя возвратиться? Я имею в виду, ты освобождён от обязательств?

– Я не знаю, как оно официально. Я знаю, что не вернусь. К чёрту это всё. К чёрту армию. К чёрту Афганистан. К чёрту войну. Они должны будут волочь меня обратно в наручниках. И я не пережил бы и первой операции, стычки или вылазки. Я раздражительный. Нервный. Я в ужасной форме, – он качает головой. – Нет. Я не вернусь.

– Я не виню тебя, – повисает долгая пауза. – Я никогда не хотела быть фермером. Я выросла на лошадином ранчо в Оклахоме. Глушь, как и здесь. Я её ненавидела. Мечтала перебраться в большой город. Финикс или Остин. Даже Нью Йорк. Я хотела быть поваром, – я не поняла, с чего вдруг меня прорвало. Я никому не рассказывала об этом.

Дерек смотрит на меня, его голова свободно откинута. Глаза – цвета зелёного мха на дереве, тёмном и прохладном:

– Всё же ты здесь. Почему?

Я пожимаю плечами:

– Я любила Тома. Это место, где он хотел быть. Он любил эту землю. Его отец работал на ней, его дед. И прадед. Этот дом – второй, построенный на этой территории. Первый сгорел дотла в тысяча девятьсот двадцать третьем. А Том? Он просто… отождествлял себя с поместьем, с Техасом, с тем, чтобы быть фермером. Хотя он и хотел посмотреть мир, прежде чем осесть. Предполагаю, он хотел как то по другому прожить свою молодость. Я имею в виду, он видел, как жил его отец, который рос на этом земельном участке и никогда не оставлял его, никогда не уезжал из Техаса, и даже не выезжал дальше Галвестона.

– Ну, Тому удалось посмотреть мир, это правда. Ирак, Германия, Афганистан, Марокко.

Это для меня новость:

– Марокко? Когда Том успел побывать в Марокко?

Дерек улыбнулся, вспоминая:

– Я, Хантер, Том, Бласт и Абрахам вместе отправились в эту поездку. Это было, когда мы дислоцировались в Багдаде, в начале нашего второго рейда. У нас было четыре дня свободы, так что мы прыгнули в самолёт до Касабланки.