Зато Клавка возрадовалась. Будто ребенок, которому подарили блестящую игрушку, смеялась, оглаживала друга по мускулистой спине, ворожила ему интересное будущее. Вплоть до председателя сельсовета.

Шло время. То – скачками, то медленной пробежкой. Подошли экзамены на аттестат зрелости, после которых Семка уезжал в военную школу, Клавка – в медучилище. Тоска и зависть грызли секретаря сельсовета, по вечерам, забившись, в построенную еще дедом, завозню, он тайком от матери плакал горючими слезами. Да и как ему не плакать, если – неудачник. Когда в деревне появится во всем блеске командирской формы, с планшеткой на боку и в фуражке с красной звездой, Видов – впору вешаться. О будущем Клавки Сидякин не думал: она – девка, завидовать ей – грешно и глупо.

Когда пришла повестка из военкомата, Прохор заколебался. С одной стороны, заманчивая будущность, вдруг удастся выбиться в командиры, получить военное образование. С другой – не хотелось менять образ жизни. Сейчас – уважение односельчан, почти самостоятельность, а что будет в армии?

В конце концов, положился на судьбу – что она наворожит, тому и быть. Молча положил повестку на стол председателя сельсовета. Тот вздернул на буграстый лоб очки в железной оправе, презрительно ухмыльнулся. На следующий день сообщил: секретарь может спокойно работать, военкомат выдал отсрочку от призыва.

Так или иначе, но сомнения Сидякина улеглись и он продолжал корпеть за своим, перегруженным бумагами, рабочим столом.

Мать не могла нарадоваться на сына. Не пьет, не матерится, всегда в работе: то в сльсовете, то – по хозяйству. Одно только мучает женщину. Почему Прошка избегает вечеринок, почему у него, как у любого взрослого парня, нет зазнобы?

– Назар, когда ты в молодости поимел первую бабу?

Сидякин от неожиданного вопроса поперхнулся табаком горлодером, долго кашлял, отмахиваясь то ли от густого табачного дыма, то ли от дурацких вопросов глупой жены.

– Чегой ты вспомнила? – наконец, выдавил он из себя. – Аль ревновать по старости приспичило?… Дай Бог память, первой я подмял здоровенную батрачку из барского поместья. Пондравилось…

– Сколько годков тады тебе было? – постаралась зачем то уточнить в"едливая супруга. – Небось, осьмнадцать?

– Шашнадцать, навроде, … К чему ты разговор затеяла?

Женщина присела на лежанку. Склонившись к мужу, горячо зашептала.

– Прошка то наш – будто монах, прости меня Господи. Девки мимо ходют

– прямь конфетки, што в грудях, што в бедрах – одно волнение. А молодой парень – за осьмнадцать уже, знай читает какие книжки, либо навоз лопатит. Рази это нормально? Уж не приключилась ли с Прошенькой какая болесть?

– Приключилась! – хохотнул Сидякин. – Двумя руками согнуть не может. Вот что, баба, сходи лучше к Феньке, та присоветует. А ежели получит кусок сальца да пяток яиц – исделает. Енто лучше, чем доставать занятого мужика.

Неизвестно, чем был занят Сидякин, но совет подал он хороший. Все в деревне знают, что Фенька – на все руки: самогончиком приторговывает, наговоры совершает, согрешивших баб потрошит, мужикам в такой малости, как женская ласка, не отказывает.

Утром, едва Прохор ушел на работу, мать побежала к Феньке. В узелке, как и советовал муж, – кусок сала, каравай хлеба и пяток куриных яиц. За стоящую услугу – малая плата, но за один разъединственный совет – вполне достаточная.

Фенька еще отсыпалась после нелгкой ночи. На пороге хаты – мужские чоботы, оставленные в спешке очередным «клиентом». Узнав о чем идет речь, Фенька сдержанно похихикала.