Джузеппе снова опустился на стул.

– Оставь ее нам, черт возьми! Какой смысл ее продавать?

– Я уже ее продал, – пробормотал Джузеппе. – Мне нужны деньги, чтобы…

– Кому? Кому ты ее продал? – перебил его Лоренцо. Отец забарабанил пальцами по столу, потом бросил взгляд на жену.

– Скажи им, – поддержала его она.

– Колелле, – чуть слышно ответил Джузеппе.

– Как это, Колелле?! Папа, да как ты мог? – воскликнула Аньезе.

Лоренцо схватил стул и швырнул его на пол.

– Лоренцо! – закричала Сальватора.

– Ты всегда был трусом, – прорычал Лоренцо, тыча в отца пальцем. – Дед этого никогда не позволил бы. Никогда! Ты позор всей нашей семьи.

Джузеппе, ошеломленный яростью сына, сжал кулаки и задрожал. Сальватора бросилась к мужу, крикнув Лоренцо, что он жестокое чудовище.

– Ты ничего не знаешь о своем отце! Это тебе должно быть стыдно за то, что ты сейчас говоришь!

– Перестаньте, умоляю вас, перестаньте! – внезапно закричала Аньезе, закрывая уши руками, и бросилась в свою комнату.

Только тогда крики прекратились.

Лоренцо продолжал с ненавистью смотреть на отца.

Эти три слова – «Я продал фабрику» – разорвали ему сердце.

4

 Я останусь там, где мой дом

Февраль–март 1959 года

На следующее утро кухня походила на пустыню: в комнате царил полумрак, окна были закрыты, в воздухе стоял густой запах вареного мяса.

Мать не накрыла на стол к завтраку, никто еще не спустился, и даже журнала кроссвордов не было на обычном месте. Повсюду царила удушающая тишина.

Аньезе отодвинула стул, села и, обхватив голову руками, принялась вспоминать каждую минуту прошлой ночи: крики и все ужасные слова, что вчера прозвучали. Она покачала головой: от одного лишь воспоминания об этом у нее сводило внутренности.

– Что ты здесь делаешь в темноте? – голос отца заставил ее вздрогнуть.

Джузеппе раскрыл ставни, и кухню залил мягкий свет.

Аньезе не ответила. Он налил две чашки молока и поставил их на стол вместе с зеленой банкой для печенья. Она на миг подняла глаза на отца, и тот показался ей понурой картонной фигурой с опущенными вниз уголками рта, нарисованными на грустном лице.

Аньезе медленно обмакнула печенье в молоко и, поднеся его ко рту, расплакалась.

Размокшая часть печенья отломилась и упала в чашку, разбрызгав молоко по деревянному столу.

– Аньезе… – пробормотал Джузеппе.

Она вытерла слезы и, шмыгнув носом, спросила его дрожащим голосом:

– Зачем ты это сделал, папа? Объясни мне, прошу тебя.

Отец положил руки на стол и вздохнул.

– Ты права… Я давно должен был вам все объяснить…

* * *

– Лоренцо, открой, пожалуйста.

Аньезе стояла у запертой двери в комнату брата. Он не выходил с прошлого вечера. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Лоренцо открыл дверь и впустил ее внутрь. В комнате было сильно накурено и едко пахло, на прикроватной тумбочке стояла переполненная окурками пепельница, повсюду валялись открытые тюбики краски.

Аньезе зажала нос и кинулась открывать окно.

– Ты что, не чувствуешь, какая тут вонища? – воскликнула она с отвращением, размахивая перед носом руками. Потом заметила мольберт и подошла ближе, чтобы рассмотреть картину. – О, ты закончил… Невероятно хороша.