Наименее приятным для Зельдина и его сторонников были следующие строки. Они относились к знаменитому «Ворону». Сначала была приведена цитата из Элизабет Баррет Браунинг. Вряд ли она могла быть названа малоизвестной поэтессой, если По заимствовал ее строки: «С шелестящим движением, неясным в воздухе, пурпурная штора…»

А затем знаменитая строка По: «И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет».

Я протянула эссе обратно Зельдину.

– Мистер Торми в пух и прах раскритиковал По, как вы оба только что могли убедиться, большинство моих коллег не смогли отнестись к этому спокойно. Чтобы продемонстрировать свою способность к исследованию, он показал, как Эдгар даже в примечаниях к собственным работам использовал вторичные источники, порой просто списывал прямо из энциклопедий – слово в слово, как школьник.

– А при жизни По сталкивался с подобными обвинениями? – спросила я.

– Обвиняли ли его за несоблюдение норм литературной этики? – перефразировал мой вопрос Зельдин и тут же ответил: – Это стало еще одной причиной его отчаяния. Когда критики обвинили По в плагиате, ему был закрыт вход в ряд важнейших литературных заведений Нью-Йорка.

– Неудивительно, что герои в его рассказах так часто прибегают к мести, – сказала я. – Несчастный По, наверное, сам частенько об этом мечтал.

– Вы правы. Конечно, в отместку он отыгрывался на других авторах, мисс Купер. Он все воспринимал как личную обиду. Вы когда-нибудь читали литературную критику По?

– Нет, не читала.

– Он опубликовал довольно много критических работ. И своих современников преследовал беспощадно.

– Каких именно? – спросила я.

– Он глубоко презирал Лонгфелло. Ненавидел его за то, что тот женился на богатой наследнице, что позволяло ему печатать свою посредственную поэзию. Потом – Уильям Кален Брайант и Вашингтон Ирвинг. Я могу продолжать очень долго.

Я подумала о Галерее славы. Если бы она при нем уже существовала, По мог бы использовать бюсты вместо мишеней в тире и расстреливать своих соперников.

– А что до этого сообществу «Ворон»? – спросил Майк. – Если и раньше вы слышали подобную критику.

– Наши участники приходят восхвалять Цезаря, а не хоронить его, если вам угодно. Мы собираемся, чтобы отдать дань гениальности, самобытности По, которая с лихвой перевешивает несколько неосмотрительных поступков в молодости. Мы в высшей степени единодушны и очень восхищаемся мастером. И мы совершенно не хотели, чтобы Торми вновь ворошил эту тему. Не знаю, мог ли кто-нибудь за это убить молодого профессора…

Зельдин не закончил свою мысль:

– Я не должен был так говорить в вашем присутствии, ведь вы примете мои слова всерьез. Им просто не хотелось видеть Торми в своем кругу. Он знал поэзию, но не любил поэта так безоговорочно, как его любим мы.

– Остановимся на том, мог ли кто-то затаить на него обиду, – сказал Майк. – Вы еще те ребята. Вы слышали что-нибудь о Торми в последнее время?

– Нет, совсем ничего.

Утренние газеты не слишком распространялись насчет вчерашней стрельбы в Галерее славы. Дело было в Бронксе, а для криминальных репортеров это почти то же, что Сибирь. Максимум, что могло получить тройное убийство в этом районе от прессы, – один абзац в «Таймс» и небольшая публикация в бульварной газете. Вряд ли Зельдин слышал об этом нападении.

– Значит, все люди на этой последней странице – те, которых вы не приняли, – они все не приняты по подобным причинам? – спросил Мерсер.

– Более или менее, детектив.