Он развернулся и пошел от меня обратно по пляжу, покачиваясь.

– Слишком это жестоко. Я бы скорее…

– Конечно, жестоко и несправедливо, – согласилась я. – Поэтому не надо молчать. Говори об этом с людьми, как со мной и Мерсером. Все знают, кем ты был для нее.

– Я не о том. Я думаю сейчас о тех, с кем постоянно сталкиваюсь. Эти, с мохнатым рылом, постоянно воруют, беспричинно убивают или калечат других. Ублюдок всадит тебе пулю меж глаз, как только ты подставишь ему щеку. Не задумываясь, они грабят и насилуют тех, кто годится им в матери. Потехи ради они обдирают кошек и стреляют по собакам. Разве из них кто-нибудь умер, Куп?!

Майк старался перекричать прибой.

– Они живы! – продолжил он. – И переживут всех остальных – всех, кто когда-либо сделал что-то доброе для кого-то другого! У них это в генах! Они выделяют абсолютное зло и живут припеваючи до ста пятидесяти.

Стоя по щиколотку в студеной воде, он бросил еще пару камней в набегающие волны.

– Вот что меня бесит! От них припахивает дерьмом, но они будут ходить по земле еще долго после нашей смерти. А эта девочка, которую я любил, – умная, сильная, нежная. Она с самого начала была обречена.

– Ты не можешь так говорить.

– Что, жизнь несправедлива? Куп, лучше помолчи. – Майк шел в мою сторону. – Осужденным теперь делают трансплантацию сердца – забыла про это? Ты слышала когда-нибудь о подобном дебилизме? Может, это бред шизофреника? Тебе нужна печень, или почки, или пара новых глаз, но будь ты хоть святым из святых рядом с матерью Терезой, ты должен сначала встать в очередь – и можешь оказаться за каким-нибудь серийным убийцей из Сан-Квентина или педофилом из Аттики.

Он наклонился. Стал рисовать что-то на песке. Это оказался неуклюжий небоскреб – такие строят дети.

– Можно ли забыть то, что ты строишь из ничего? Используя лишь воображение и талант? Я видел, как Вэл творила на бумаге. Я видел, как эти грандиозные сооружения достраивались. А сколько радости ей доставало создавать такие вещи. На радость целым поколениям.

Я слушала, не перебивая.

– А я гоняюсь за плохими ребятами, а потом сажаю их, будто кому-то от этого легче. Будто не явится новый сукин сын и не займет опустевшее место – еще до того, как я припасу для него наручники. Потом твои трусливые коллеги подадут дешевенькие апелляции – считай, что даром, – и через пару лет эта мразь снова будет на свободе. Дырявят себе вены шприцами и мочат всех подряд, кто на них косо посмотрит. Стоит ли нам беспокоиться? Для чего мы это вообще делаем?

Мы оба давно знали ответ, и я промолчала.

Майк отвернулся, поднялся на дюну и присел на тропинке. Я посмотрела на далекий горизонт – единую линию неба и океана.

– Я понимаю, почему ты приходишь сюда.

Я медленно подошла к нему и остановилась, балансируя на сыпучей поверхности.

– Я обратил на тебя внимание уже тогда, как мы только начали работать, – продолжил он. – Об Адаме мне парень один рассказал, из твоего офиса. Я смотрел и думал, как же ты с этим справилась в таком молодом возрасте. Я пытался представить, как ты встаешь по утрам и продолжаешь жить, и не понимал, почему тебе было дело до всех этих нищих нарушителей, что появлялись у тебя на пороге, почему тебе хотелось им помогать, когда ты могла захлопнуть дверь и уйти от всего.

– Думаешь, меня не трясло от жалости к себе? Думаешь, мои мысли отличались от того, что ты испытываешь сейчас?

Я протянула ему руку. Майк ухватился за нее и приблизил меня к себе.

– Ты не хотела закрывать глаза в больнице, потому что боялась кошмаров, – сказал он.