И сейчас я испытывал одного из слушателей Невской семинарии, мелкого дворянина Михаила Федоровича Рогожина. Парень на испытательном сроке, но, как меня уверяли, он исполнителен и весьма преуспел во многих науках. А еще, что важно, — он чистый и ни с кем из влиятельных не водит дружбу. Неделю уже работает.

Нарекания есть, не без этого. Но так, как я работаю, по какой системе и с какой самоотверженностью, никто не трудится. И уже тот талантливый служащий, кто будет успевать за мной. Хотя, в идеале, секретарь должен думать на шаг вперед начальника, планировать встречи, даже распорядок дня.

— Владыко! — приветствовал я вошедшего в мой кабинет митрополита Гавриила. — Благослови!

Я поклонился и остался в такой позе, ожидая благословления.

— Благословляю тебя, сын мой. Великие дела ты задумал, пусть Бог помогает, — сказал митрополит и перекрестил меня, я же, в свою очередь, поцеловал ему руку.

— Отрапезничали, владыко, может еще чего изволите? — спросил я, так, для учтивости.

— Добрые у тебя травяные котлеты, да блины. Как и не постные вовсе, — сказал Гавриил и стал крутить головой, рассматривая мой кабинет.

Пока что здесь и не так, чтобы было на что посмотреть. Хотя, нет. Мебель, та, которую можно было бы назвать «офисной», сильно выделялась и всей номенклатуры шкафов, столов и всего остального. Еще был сейф. Большой, громоздкий, но такой нужный каждому начальнику. Имелись стеллажи для папок, все пронумеровано, существует общая номенклатура, дела разложены в алфавитном порядке. Люблю систему, а в этой жизни, так и вовсе доходит до неприличного. Самопишущее перо и то должно находиться исключительно на своем месте. И понимаю, что несколько перебарщиваю, но ничего с собой поделать не могу.

— Так, о чем говорить-то собирался, сын мой? — решил сразу перейти к делу митрополит. — До того тебе хватало разговоров в семинарии, нынче, яко начальствующая персона, вызвал меня.

— Владыко, не серчайте, до семинарии добраться нужно, одеться, приехать, все это много времени, а оно мне дорого. Но я спрошу вас, а все ли в порядке в церкви нашей? На своем ли месте она? Спасает ли души? — засыпал я вопросами Гавриила.

— Темнишь ты, сын мой. Чин превеликий получил, так решил, что вправе за Церковь браться? Пророком возомнил себя? — взбеленился Гавриил.

Я чуть откинулся на спинку удобного мягкого стула, почти кресла, и наблюдал за этим спектаклем. Было видно, что Гавриил играет, возможно, и проверяет меня, чтобы найти оптимальную модель поведения. Все же я канцлер. Но, с другой стороны, я его воспитанник, тот человек, который должен быть обязанным митрополиту. А еще вопрос пиетета. Ранее я все же несколько склонялся перед митрополитом.

И здесь неважно, видимо, что сорок тысяч рублей уже не ежегодно, а ежеквартально, я перечисляю Невской семинарии. К чести этого учебного заведения, они за мои же деньги уже второй год делают дополнительный набор, причем, по двум специальностям, в правоведческий класс, с изучением по моему пособию делопроизводства, а также в класс земледельческих управителей. Так что, большая часть денег от меня — это оплата обучения студиозусов, которые будут трудоустроены у меня же. Ну и оплата трех новых преподавателей по ботанике.

— Владыко, не серчайте, но скажу вам, как я вижу то, что происходит. Церковь забыла, что есть такое печалование, — увидев, что митрополит вновь хочет меня отчитать, я поспешил сказать. — Владыко, выслушайте! Не гоже мне будет действовать без того, чтобы с вами не обсудить, не рассказать, как поступать я собрался. Вы — мудрый человек. Но что, если я напишу статью в газетах? Я канцлер, мои записки издадут.

— А ты не пугай, Михаил, пужаный я. Говори, выслушаю, после слово свое скажу, — пробасил Гавриил, теряя свое благодушие.