В сущности, есть и то, за что можно судить. Есть такие факты, которые могут служить неплохим компроматом. И я еще буду думать, как пользоваться добытыми сведениями.

Половина всех поместий, которые подверглись тайному изучению замазаны в грехопадении. Это, на самом деле, такая катастрофа, что церкви кричать нужно, бить в колокола, а тут замалчивание. Чего стоят только гаремы из крепостных девочек! Девочек, даже не женщин, а явно малолеток! Они есть в каждом третьем поместье. Насилие же, часто и чрезмерное, неоправданное ничем, — это норма. И пусть нельзя убивать крестьян, но и эти факты случаются.

И что интересно, если встретиться с такими помещиками за чашкой кофе, то они сами же начнут рассказывать о пагубности крепостничества, что Вольтер, Руссо и всякие там Дидро правы — у всех людей есть права. А только гость уезжает, так хозяин прыг к сералькам своим, и уже ничего не смущает [серальки — так называли девушек из личных гаремов помещиков].

— Зачем ты мне все это дал? — чуть дрожащим голосом спрашивал митрополит Гавриил.

— Что, владыко, почитали, как детишек собаками затравили? Или про то, как помещик Н. девочек десяти лет отроду пользовал? — ответил вопросом на вопрос я. — Так у помещика Н. есть имя. То, что я вам дал, это переписанные свидетельства, пока без имен.

Гавриил явно нервничал, его глаза увлажнились. У меня есть некоторый литературный талант и факты не изложены сухим, канцелярским языком, а, скорее, литературным. Если немного обработать текст, то могла бы получится такая бомба, что уже я стал бы заговорщиком и главным бунтарем. Вот только заговор этот был не против императора, а простив всей России.

Но не оставлять же все, как есть?

— Что скажете, владыко? — спросил я.

— Скажу тебе, Михаил, что такое нельзя показывать, иначе крестьяне взбунтуются и бунт Емельки Пугача покажется меньшим злом, — отвечал митрополит. — Но ты скажи, а что для церкви нового будет и что хорошего? Ты не из тех, кто только грозит, ты еще и отдавать умеешь.

— Я знаю, владыко, что это зло. Понимаю и чаяния твои, как и многих владык иных, пусть и тайное чаяние. И я сам бы хотел видеть на Руси патриарха, вас, в рясе патриаршей, — сказал я и внутренне улыбнулся, так как Гавриил выпучил от страха глаза.

— Не говори крамолу, — выдавил он из себя.

— А то не крамола. Но сие нынче не выполнимо. Вот когда духовная власть и светская, мирская будут по отдельности, патриарх и может появиться. Но не о том еще хотел с тобой поговорить. Старообрядцы… — сказал я с некоторой опаской.

Был готов к тому, что Гавриил, в своем обыкновении закричит, станет угрожать чуть ли не отлучить от церкви. Но ничего такого не последовало.

— Я много думал. И твои статьи в газете про русское единство читал. Ты, Михаил, прямо там не сказал ничего особого, но кто надо, тот понял. На ближайшем заседании Синода я выступлю с твоим предложением, но от себя. Пусть они справляют свои обряды, как лютеране. Но никакого перехода из православия в эту ересь допустить нельзя. А еще наказания при склонении к своей вере вводить нужно. Общинами жили и пусть живут, — сказал Гавриил, чем поверг меня в шок.

Это сколько я денег за это получу? Вернее не так, сколько Россия получит за это денег? Напрямую со старообрядцев брать деньги — это подставляться. Однако, из послезнания я знал, как развернуться может в своей предпринимательской деятельности старообрядческое купечество. И эти процессы я собирался ускорять.

— Вот, владыко, проект закона о единоверии, — я протянул папку с бумагами.

Гавриил вновь стал бурчать, но читал внимательно.

Изучив проблему, вспомнив о похожем законе, который в иной реальности должен быть принят в 1800 году, я пришел к выводу, что существует несколько краеугольных камней, которые не помогают прийти к согласию между новообрядческой и старообрядческой церковью.