— А ты не пугай, Михаил, пужаный я. Говори, выслушаю, после слово свое скажу, — пробасил Гавриил, теряя свое благодушие.

— Печалование, как меня учили в стенах семинарии, есть одно из первейших дел церкви. Вступиться за убогих, потребовать справедливости, спасти обреченного. И я не говорю сейчас про заговорщиков, хотя тут церковь будет в своих правах так же печаловаться, я говорю за тех, кого приговорили уже давно, к кому нет никакой справедливости христианской, — говорил я под бурчание Гавриила.

Вопрос, который я поднял, фундаментальный, для России он наипервейший. Крепостное право — бич русского общества, становящийся все большим пережитком. Я собирался обкладывать эту проблему со всех сторон, показывать, рассказывать, что быть помещиком, который притесняет крестьян, — это быть плохим человеком. Историю Дубровского я пока не осилю написать, времени нет, но обязательно это сделаю, покажу, сколько низок и какая скотина Троекуров с барщиной и насилием над крепостными, и сколь человек высоких нравов тот самый Дубровский, который служит Отечеству, который поставил своих крестьян на оброк. Постараюсь описать контраст между образами двух помещиков еще более ярко, чем Пушкин. Пока цензуры нет…

Но книги — это хорошо, это работает, как и периодические статьи в газетах и в журнале, который я собираюсь учредить, вот только без церкви к этому вопросу я подобраться не могу.

— Ты хочешь, чтобы церковь стала защищать крепостных крестьян? Так она это делает, — сказал Гавриил.

— Не достаточно. Я предлагаю эту работу усилить, — сказал я и протянул три листа бумаги с проектом «Православного общества печалования».

Гавриил вчитался в строки.

Я предлагал в каждом генерал-губернаторстве создать общество, которое занималось бы помощью крестьянам. Нет, не только крестьянам помогать, а всем убогим и притесненным. Безусловно, категория крестьян по убогости и бесправности вне конкуренции. И речь не столько об экономическом вспомоществовании, хотя в случае голода, уверен, что и такое направление должно быть. Я о притеснениях крестьян, о помощи им в спасении от произвола помещиков.

— И как? Судить их? Так это дело светской власти, — сказал митрополит.

Однако, вопрос звучал лишь чтобы заполнить паузу, которую я сделал. Нужна была ответная реакция Гавриила на прочитанное. И после нее я собирался пояснить.

— Владыко, вы же поняли, что никто никого судить не будет. У общества будет журнал, где можно описывать злодейства помещиков. Каждый епископ должен будет в своей епархии следить за благочестием помещиков, и не только их. Но здесь нужен контроль, — продолжал я.

Церковь нужно встряхнуть. И пусть напрямую я этого не говорю, но большинство церковников слишком обленились, они превращаются в карикатуры. Таких, как мой отец-священник, в этом мире мало, да и он уже преставился. А еще у меня в папках есть отдельное собрание некоторых действий самих священников. Ну какое уважение может быть у церкви, если на показ священнослужитель совершает преступления, например участвует в спектаклях, а-ля Троекуров в «Дубровском».

— Почему ты со мной говоришь об этом? Почему не с обер-прокурором Правительствующего Синода? — спросил митрополит.

А и вправду, почему? Наверное, потому, что если доведут разнарядку сверху, то все это так и останется на бумаге. На самом деле некоторый саботаж церковных иерархов существует. Нужна инициатива именно церковников, даже видимость того, что идея исходит из церковных низов. И в этом я бы всемерно помог, собрал бы, якобы, коллективное письмо от священников с инициативой, нашел бы таких настоятелей и дьяков. Надо, так и заплатил бы им, купил бы утварь в церковь, закупил бы на пару лет свечей, ладана, икон.

И вопрос, конечно, возникает, зачем мне все это. Человеколюбием страдаю? Нет.