– Олежек! Подрос! Как дела?

– Неплохо!

– Ты ко мне ни разу не заходил.

– Если быть честным, то и не хочу.

– Почему?

– Помните то сочинение?

– Ах это? Да, это была глупость. У тебя же мать работала в школе, вот тебя и не любили.

– Не любили по другому поводу.

– Не поняла.

– Не важно. Но я вас все равно не прощаю. Не за себя, поверьте мне. Со своими делами я сам разберусь. А не прощаю вас за людей, которым вы поставили пятерку за причиняемое ими зло, за то, что подтвердили, что травить человека, непохожего на них, – это нормально. Я не проклинаю вас, просто осуждаю.

– Олежек! Олежек!

– Прощайте. Я вам не желаю ни зла, ни добра.

Олег знал, что это худшее из того, что можно было бы пожелать человеку.

Не оборачиваясь, он спустился на первый этаж. Дверь в его классную комнату, кабинет истории, была открыта. Народу из разных выпусков было полно. С шумом открывалось шампанское. Олег разглядывал кабинет: генеалогические древа правителей, карты сражений, исторические иллюстрации, портреты. Все было как прежде. Здесь была его обитель.

– Олежек! И ты пришел! – Он ответил улыбкой своей бывшей классной.

– Ты, наверное, кандидатскую защитил. Если не по истории, то по какой‑нибудь другой дисциплине.

– Работаю. У меня родители и еще надо в будущее смотреть, – дежурной фразой ответил он.

Их глаза встретились. Ее почти совсем темные и его зеленые. В памяти всплыла та давнишняя история с сочинениями. Классная тогда вступилась за него. «Знаешь, почему я тебе помогла? – сказала она на выпускном. – Ты не такой, как все. Не подумай, что я тоже считаю тебя изгоем. Просто те, кто думает по‑другому, нуждаются в защите». Олег хотел возразить, но она его остановила и добавила: «Даже те, у кого есть острые клыки».

Когда в кабинете истории стало и вовсе тесно, Олег вышел на крылечко перекурить, а затем снова стал бездумно бродить по школе. Память! Моя или не моя? Как можно говорить о своих поступках во сне? Да, на подсознательном уровне это был действительно ты, ты – но не имеющий возможности воспользоваться всем нажитым за века, опытом. Иначе не случались бы все эти глупые конфликты. А так оставалась голая сущность, без всякой возможности хоть чем‑то прикрыться.

На втором этаже загремела музыка. Встречающийся народ был в основном пьян. Кто‑то тискался на лестнице, везде пахло духами вперемешку с табаком и перегаром. Повсюду мелькали бессмысленно веселые лица. И эта странная, такая современная картина по абсолютно непонятной причине напомнила ему ночь на 16 июля 1099 года.

"Это позже историки напишут, что крестоносцы взяли Иерусалим в три часа пополудни. В тот же час, когда Христос принял свою страшную смерть на кресте. На самом деле, едва солнце перевалило зенит, крепостная стена уже в нескольких местах была пробита таранами. В три часа пали главные ворота. Город кипел и стонал. Вырезали всех, кто был с оружием, но носил символику другой армии. Врывалиев во все дома, которые не были отмечены крестом, и забирали все до последнего. Насиловали девушек, а иногда даже совсем еще детей. Улицы были запружены живыми и завалены мертвыми людьми. Маленькие островки сопротивления подавлялись молниеносно и жестоко. В плен вражеских воинов не брали. Даже тех, на ком были богатые одежды, убивали на месте. Добычи в городе было и так с избытком.

Молодой рыцарь пробирался по узким улочкам. Котта с нашитым на левом плече крестом была полностью заляпана кровью. Конь и оруженосец рыцаря пали еще при штурме. К тому же в ходе боя у ворот, когда он в числе первых прорвался в город, он потерял свой отряд. Теперь же его интересовало лишь одно место. Место, куда он стремился уже множество лет: Храм Гроба Господня.