Да не опустится до мольбы,

 до позорного плача,

 до надежды на чудо,

 до мелочной магии страха,

 до колпака шутовского.

 За ним наблюдает Другой.

 Да будет он помнить, что не одинок.

 Среди многолюдья или в тени

 вечное зеркало ему свидетель.

 Да не запятнает слеза гладь этого зеркала.

 Господи, да пребуду я на исходе дней

 достоин Ангела своего.

Сон

Ночь поручает спящим колдовское

 заданье – распустить весь этот мир,

 его бесчисленные разветвленья

 причин и следствий, тонущих в бездонном

 круговороте мчащихся времен.

 Ночь хочет, чтобы за ночь ты забыл

 себя, происхождение и предков,

 любое слово, каждую слезу,

 все, чем могло бы обернуться бденье,

 немыслимую точку геометров,

 прямую, плоскость, пирамиду, куб,

 цилиндр и сферу, океан и волны,

 подушку под щекою, тонкость свежих простынь…

 империи, их цезарей, Шекспира

 и – самый тяжкий труд – свою любовь.

 Как странно: этот розовый кружок

 стирает космос, воздвигая хаос.

Один из снов

В одной из пустынь Ирана стоит невысокая каменная башня без дверей и окон. Внутри – единственная каморка (с круглым земляным полом), а в ней – деревянный стол и скамья. В этом круглом застенке похожий на меня человек непонятными буквами пишет поэму о человеке, который в другом круглом застенке пишет поэму о человеке, который в другом круглом застенке… Занятию нет конца, и никто никогда не прочтет написанного.

Ад, V, 129

Они бросают книгу, ибо знают,

 что сами стали частью этой книги.

 (Как станут частью и другой, великой,

 хоть этого не ведают они.)

 Теперь они Паоло и Франческа,

 а не друзья, что разделить сумели

 вкус дивной повести.

 В их взорах – изумленье перед чудом.

 Рука к руке не смеет прикоснуться.

 Они открыли величайший дар —

 они нашли друг друга.

 Они не предавали Малатесту,

 поскольку для измены нужен третий,

 а в мире этом – лишь они вдвоем.

 Паоло и Франческа – вот они:

 Джиневра и ее любовник пылкий,

 равно и все любовники, что жили

 с поры, когда Адам и Ева

 лежали на Эдемовом лугу.

 Но только сон и книга им раскрыли,

 что оба – части сна, который снился

 на островах Британских.

 И после новой книги людям – снам —

 во сне придут Франческа и Паоло.

Мчать или быть?

Где Рейн – за облаками? Вездесущий

 прообраз Рейна, чистый архетип,

 вне времени – совсем другого Рейна —

 векующий и длящий вечный миг,

 рождая Рейн, что по немецким рощам

 бежит, пока диктую этот стих?

 Так поколениям внушал Платон,

 которого оспорил Уильям Оккам.

 Он бы сказал, что Рейн (происходящий

 от слова «rinan», то бишь «мчать») – всего лишь

 пустая кличка, данная людьми

 стремнине вод, катящих век за веком

 от снежных шапок до приморских дюн.

 Что ж, может быть. Пускай они решают.