Ее не видел никто,

 и никому не дано взглянуть за ее пределы.

Милонга Хуана Мураньи

С ним мы встречались, наверно,

 на углу, в толпе, где-нибудь.

 Я был мальчик, он был мужчина.

 Мне никто не сказал: не забудь!

 Не знаю, зачем со мной

 повсюду его очертанья,

 но знаю: мой жребий – спасти

 память об этом Муранье.

 Имел он одну добродетель

 (у многих нет и одной):

 был он храбрейший из смертных

 под солнцем и под луной.

 Ни с кем не бывал он заносчив,

 и схватка его не влекла,

 зато уж когда он дрался —

 рука его смерть несла.

 Как пес был хозяину предан,

 на выборах верно служил,

 неблагодарность и бедность

 и даже тюрьму пережил.

 Мужчина, способный драться,

 связавшись веревкой с врагом.

 Мужчина, который без страха

 под пули ходил с ножом.

 О нем вспоминал Каррьего,

 и я вспоминаю сейчас:

 говорить о других пристало,

 когда уже близок твой час.

Андрес Армоа

С годами он выучил несколько слов на гуарани, которыми умеет пользоваться в нужный момент, но перевести которые ему стоит немалого труда.

Солдаты ему подчиняются, но некоторые из них (не все) чувствуют в нем что-то чуждое, словно он еретик, или неверный, или больной.

Их неприятие его раздражает меньше, чем интерес к нему новобранцев.

Он не пьяница, однако по субботам обычно напивается.

Имеет привычку пить мате, что в каком-то смысле располагает к одиночеству.

Женщины его не любят, и он их не ищет.

У него есть сын в Долорес. Уже много лет он ничего о нем не знает, как это случается с простыми людьми, которые никому не пишут писем.

Он неразговорчив, но имеет обыкновение рассказывать, всегда одними и теми же словами, о долгом переходе во много лиг из Хунина в Сан-Карлос. Возможно, он рассказывает об этом одними и теми же словами потому, что помнит их наизусть, а сами события стерлись из его памяти.

У него нет походной кровати. Спит он на лошадиной сбруе и не знает ночных кошмаров.

Его совесть чиста. Он только выполнял приказы.

Командиры ему доверяют.

Он убийца.

Он потерял счет восходам, которые встретил в пампе.

Он потерял счет перерезанным глоткам, но навсегда запомнил выражение лица своей первой жертвы.

Его никогда не повысят в должности. Он не должен привлекать внимание.

В своей провинции он был объездчиком лошадей. Сейчас он уже не способен обуздать мустанга, но лошади ему нравятся, и он их понимает.

Он дружит с одним из индейцев.

Некто третий

Я посвящаю это стихотворение

 (будем звать его так)

 третьему встречному позавчерашнего дня,

 непостижимому, как рассуждение Аристотеля.

 В субботу я вышел

 в вечернее многолюдье,

 где он вполне мог быть третьим встречным,

 как, впрочем, четвертым и первым.

 Мы, кажется, даже не оглядели друг друга,

 когда он свернул к Парагваю, а я – на Кордову.

 Может быть, он – порождение этих слов.

 Как его звали, мне не узнать вовеки.

 Знаю, что у него был любимый вкус.

 Знаю, что он не раз засматривался на луну.

 Возможно, он уже умер,

 а если прочтет эти строки, то не узнает,

 что я говорю о нем.