Если это случится и после долгих игр Юг разобьет Север, нынешний день перестроит прошедшее, так что солдаты Ли в первые дни июля 1863 года выйдут из-под Геттисберга победителями, перо Донна допишет поэму о переселении душ, состарившийся идальго Алонсо Кихано завоюет любовь Дульсинеи, восемь тысяч саксов в бою под Гастингсом разгромят норманнов, как раньше громили норвежцев, а Пифагор под Аргосским портиком не узнает щита, которым оборонялся, когда был Эвфорбом.

Послесловие

Исчерпав некое число шагов,

 отмеренных тебе на этом свете,

 ты умер, говорят. Я тоже мертв.

 И, вспоминая наш – как оказалось,

 последний – вечер, думаю теперь:

 что сделали года с двумя юнцами

 далеких девятьсот двадцатых лет,

 в нехитром платоническом порыве

 искавшими то на панелях Южных

 закатов, то в паредесовых струнах,

 то в россказнях о стойке и ноже,

 то в беглых и недостижимых зорях

 подспудный, истинный Буэнос-Айрес?

 Собрат мой по колоколам Кеведо

 и страсти к дактилическим стихам,

 как все в ту пору – первооткрыватель

 метафоры, извечного орудья

 поэтов, со страниц прилежной книги

 сошедший, чтобы – сам не знаю как —

 побыть со мною в мой никчемный вечер

 и поддержать в кропанье этих строк…

Буэнос-айрес

Я родился в другом городе, он тоже назывался Буэнос-Айрес.

 Я помню скрип петель железной калитки.

 Помню жасмины и колодец, которых больше нет.

 Помню лиловую банкноту, которая выцвела и стала розовой.

 Помню тихое место под солнцем и сиесту.

 Помню на ковре два скрещенных меча – они сражались в пустыне.

 Помню газовые фонари и человека с шестом.

 Помню беспечное время, когда в гости ходили без приглашения.

 Помню трость с клинком.

 Помню то, что я видел, и то, что мне рассказали родители.

 Помню, как Маседонио сидел в одной из кондитерских Онсе.

 Помню телеги из провинций на пыльных улицах Онсе.

 Помню бар Альмасен-де-ла-Фигура на улице Тукуман.

 (Там, за углом умер Эстанислао дель Кампо.)

 Помню внутренний двор, куда меня не пускали, поскольку там жили рабы.

 Я храню память о самоубийстве Алема в закрытой карете.

 В том, покинувшем меня, Буэнос-Айресе я был бы чужим.

 Я знаю, что единственный рай, доступный человеку, – это потерянный рай.

 Кто-то весьма на меня похожий, не читавший эту страницу,

 восплачет о бетонных башнях и голом обелиске.

Подтверждение

Закрывшись в доме, человек

 понял, что он смертен. И тщетно

 возносить этой ночью молитву

 своему забавному Богу – который трое, двое и один —

 и убеждать себя в бессмертии. Теперь,

 услышав пророчество о смерти,

 он понял, что лишь больной зверь.

 Ты, брат мой, этот человек.

 Восславим же червей и забвенье.

Гимн

Этим утром

 в воздухе разлит чудесный аромат

 райских роз.

 На берегу Евфрата

 Адам познает свежесть воды.

 Золотой дождь ниспадает с небес:

 это любовь Зевса.

 Над волной воспаряет рыба,

 и человек из Агридженто

 вспоминает, что был этой рыбой.