Нового мне не сказать и не сделать:

 тот же сюжет я всечасно сплетаю,

 в одиннадцать вечных слагая слогов

 то, что сказали когда-то другие,

 и чувствую то же в те же минуты

 тех же ночей или дней тех же самых.

 Каждую ночь вижу те же кошмары,

 каждую ночь – я в своем лабиринте.

 Я – неподвижных зеркал утомленье,

 или музейная пыль.

 Жду я того, что другим нежеланно, —

 дара великого, золота тени,

 деву по имени смерть. (На испанском

 эта метафора допустима.)

Два лика бессонницы

Что такое бессонница?

Вопрос риторический: я слишком хорошо знаю ответ.

Это страх и вслушивание всю ночь в тяжелый и неотвратимый бой курантов, это попытка бессильными чарами унять одышку, это тяжесть тела, вертящегося с боку на бок, это стискивание век, это состояние бреда, а вовсе не яви, это чтение вслух давным-давно заученных строк, это чувство вины за то, что бодрствуешь, когда другие спят, это желание и невозможность забыться, это ужас оттого, что жив и опять продолжаешь жить, это неверное утро.

А что такое старость?

Это ужас пребывания в теле, которое отказывает день за днем, это бессонница, которая меряется десятилетиями, а не стальными стрелками часов, это груз морей и пирамид, древних библиотек и династий, зорь, которые видел еще Адам, это безвыходное сознание, что приговорен к своим рукам и ногам, своему опостылевшему голосу, к звуку имени, к рутине воспоминаний, к испанскому, которому так и не научился, и ностальгии по латинскому, которого никогда не знал, к желанию и невозможности оборвать все это разом, к тому, что жив и опять продолжаешь жить.

The cloisters[40]

Из французского королевства

 доставили стекла и камень,

 чтоб на Манхэттенском острове

 вывести эти сходящиеся аркады.

 Они не подлог,

 а доподлинный памятник ностальгии.

 Голос американки нас приглашает

 платить, кто сколько может,

 потому что постройки – мнимость,

 и деньги, брошенные в тарелку,

 все равно обратятся в шекели или в пепел.

 Это аббатство ужасней

 пирамиды Гизеха

 и Кносского лабиринта,

 поскольку тоже виденье.

 Слышишь лепет фонтана,

 а фонтан – в Апельсиновом дворике

 или в песне «Асры».

 Слышишь звуки латыни,

 а латынь звучит в Аквитании,

 у самых границ ислама.

 На гобелене видишь

 разом гибель и воскресенье

 приговоренного белого единорога,

 ведь время в этих местах

 живет по своим порядкам.

 Этот задетый рукою лавр зацветет,

 когда Лейф Эйриксон ступит на берег Америки.

 Странное чувство: похоже на головокруженье.

 До чего непривычна вечность!

Для фантастического рассказа

В Висконсине, Техасе, а может быть, Алабаме ребята играют в войну между Севером и Югом. Я (как и все на свете) знаю: в разгроме есть величие, недоступное шумной победе, но могу вообразить, что длящаяся не один век и не на одном континенте игра достигает в конце концов божественного искусства распускать ткань времени или, как сказал бы Петр Дамиани, изменять былое.

Если это случится и после долгих игр Юг разобьет Север, нынешний день перестроит прошедшее, так что солдаты Ли в первые дни июля 1863 года выйдут из-под Геттисберга победителями, перо Донна допишет поэму о переселении душ, состарившийся идальго Алонсо Кихано завоюет любовь Дульсинеи, восемь тысяч саксов в бою под Гастингсом разгромят норманнов, как раньше громили норвежцев, а Пифагор под Аргосским портиком не узнает щита, которым оборонялся, когда был Эвфорбом.