Она таится в чаше, и в бою,

 и в небе, полном ангелов, и в тайном,

 незыблемом и необъятном мире,

 и в торжестве невидимого Бога,

 и в серебре совсем иных небес,

 и в мерзостном прообразе, ничем

 не сходном с очертаниями розы.

Создатель

Мы все – твоя стремнина, Гераклит.

 Мы – время, чье незримое теченье

 Уносит львов и горные хребты,

 Оплаканную нежность, пепел счастья,

 Упрямую бессрочную надежду,

 Пространные названья павших царств,

 Гекзаметры латиняна и грека,

 Потемки моря и триумф зари,

 Сон, предвкушение грядущей смерти,

 Доспехи, монументы и полки,

 Орла и решку Янусова лика,

 Спряденные фигурками из кости

 Меандры на расчерченной доске,

 Кисть Макбета, способную и море

 Наполнить кровью, тайные труды

 Часов, бегущих в полуночном мраке,

 Недремлющее зеркало, в другое

 Глядящее без посторонних глаз,

 Гравюры и готические буквы,

 Брусочек серы в платяном шкафу,

 Тяжелые колокола бессонниц,

 Рассветы, сумерки, закаты, эхо,

 Ил и песок, лишайники и сны.

 Я – эти тени, что тасует случай,

 А нарекает старая тоска.

 С их помощью, слепой, полуразбитый,

 Я все точу несокрушимый стих,

 Чтоб (как завещано) найти спасенье.

Yesterdays[41]

Во мне смешались протестантский пастор

 с солдатом наших федеральных войск,

 несчетным прахом удержавших натиск

 испанцев и всхлестнувшейся глуши.

 Так и не так. Мне положил начало

 отцовский голос, неразлучный впредь

 с напевом давних суинберновских строчек,

 и те неисчислимые тома,

 которые листались не читаясь.

 Я – склад цитат из философских книг.

 А родину мою судьба и случай —

 два имени одной безвестной сути —

 составили из улиц Адрогé,

 увиденной однажды ночью Нары,

 Исландии, двух Кордов и Женевы…

 Я – одинокие глубины сна,

 где вновь хочу и не могу исчезнуть,

 слуга ночных и утренних потемок,

 все зори разом и тот первый раз,

 когда я увидал луну и море —

 я сам, а не Марон и Галилей.

 Я – всякий миг моих бездонных будней

 и бесконечных пристальных ночей,

 любой разрыв и каждое свиданье.

 Я – тот, кто перед смертью видел глушь

 и так в нее из вечности и смотрит.

 Я – отголосок. Зеркало. Надгробье.

Канва

В дальнем дворике

 каплет размеренный кран

 с неизбежностью мартовских ид.

 Лишь две комнаты в этой сети, обнимающей

 круг без конца и начала,

 финикийский якорь,

 первого волка и первого агнца,

 дату моей кончины

 и утраченную теорему Ферма.

 Эту стальную решетку

 стоики воображали огнем,

 гаснущим и возрождающимся, как Феникс.

 Она – исполинское древо причин

 и ветвящихся следствий,

 в чьей кроне – Халдея, Рим

 и все, что видит четвероликий Янус.

 Некоторые зовут ее мирозданьем.