В лукавый лабиринт ступить не смея,

 Извне бросала любопытный взгляд

 На толпы, что снуют среди оград,

 В неисчислимых зеркалах тускнея.

 Но боги, не вступающие в игры,

 Ее предали огненному тигру.

Луна

Не помню, где читал я, что в туманном

 Прошедшем, когда столько совершалось,

 Присочинялось и воображалось,

 Задался некто необъятным планом —

 Все мироздание вместить до точки

 В единый том и, тяжело и много

 Трудясь над книгой, подошел к итогу

 И шлифовал слова последней строчки.

 Но только по случайности, из теми

 Вдруг выхватив глазами закругленный

 Рожок луны, он понял, посрамленный,

 Что позабыл луну в своей поэме.

 Пусть выдуман рассказ, но из былого

 Он нам доносит что-то вроде притчи

 О том, как безнадежен наш обычай

 Свою судьбу разменивать на слово.

 Суть ускользает. Этой потайною

 Ущербностью отмечена любая

 История, увы, не исключая

 И всех моих перипетий с луною.

 Где в первый раз я видел диск чеканный?

 Не помню. Может, в прежнем воплощенье

 Из греческого старого ученья?

 Во дворике у смоквы и фонтана?

 Есть в жизни среди многого, что было,

 Часы других отрадней и роднее, —

 Таков был вечер, когда вместе с нею

 Смотрели мы на общее светило.

 Но ярче виденного въяве света

 Огонь стихов: не знавшая пощады

 Та dragon moon из колдовской баллады

 И месяц, кровеневший у Кеведо.

 Луна была кровавою и алой

 И в Иоанновом повествованье —

 Той книге ужаса и ликованья,

 Но все же чаще серебром сияла.

 Оставил Пифагор своей рукою

 Посланье кровью на зеркальной глади,

 А прочитали (по преданью), глядя

 В луну, как будто в зеркало другое.

 Все злее и громадней год от года

 Волк, скрывшийся за чащею стальною,

 Чтоб наконец расправиться с луною

 В заветный час последнего восхода.

 (Об этой тайне помнит Север вещий,

 И в тот же страшный день светил померкших

 Опустошит моря нечеловечий

 Корабль, что слажен из ногтей умерших.)

 В Женеве или Цюрихе, к поэтам

 Причисленный судьбой, без промедленья

 Я принялся искать определенья

 Луны, себя измучив тем обетом.

 Трудясь без отдыха, как все вначале,

 Я истощал реестрик небогатый,

 Боясь, что у Лугонеса когда-то

 Янтарь или песок уже мелькали.

 Из кости, снега (и другого сора)

 Сменялись луны, освещая строки,

 Которые, конечно же, в итоге

 Так и не удостоились набора.

 Мне чудилось: поэт между живыми —

 Адам, что с несравненною свободой

 Дарит вещам земного обихода

 Единственное подлинное имя.

 От Ариоста я узнал чуть позже,

 Что на Луне есть все, чему возврата

 Нет, – канувшее время, сны, утраты

 И обретенья (что одно и то же).

 Я различал трехликую Диану —

 Итог Аполлодорова урока;

 Гюго дарил мне серп златочеканный,

 Один ирландец – черный символ рока.