Он одолеет дикие просторы

 И различит в пьянящем лабиринте

 Пахучих трав дыхание зари

 И несравненный запах оленины.

 Я вижу сквозь бамбуковый узор —

 Узор на шкуре и костяк под этим

 Сокровищем, ходящим ходуном.

 Но понапрасну линзы океанов

 Сменяются пустынями земли:

 С далекой улицы большого порта

 Америки я исподволь слежу

 За полосатым тигром гангских плавней.

 Во сне смеркается, и понимаю,

 Что хищник, вызванный моей строкой, —

 Сплетенье символов и наваждений,

 Простой набор литературных тропов

 И энциклопедических картинок,

 А не зловещий, неизбежный перл,

 Что под луной и солнцем исполняет

 В Бенгалии и на Суматре свой

 Обряд любви, дремоты и кончины.

 И против тигра символов встает

 Живой, гудящий колокольной кровью

 И расправляющийся с бычьим стадом

 Сегодня, в этот августовский день,

 Пересекая луговину мерным

 Видением, но только упомянешь

 Или представишь этот обиход,

 Как снова тигр – создание искусства,

 А не идущий луговиной зверь.

 Еще попытка. Думаю, и третий

 Останется всего лишь порожденьем

 Сознания, конструкцией из слов,

 А головокружительного тигра,

 Вне мифов рыщущего по земле,

 Мне не достигнуть. Может быть. Но что-то

 Толкает снова к странному занятью

 Без смысла и начала, и опять

 По вечерам ищу другого тигра,

 Недосягаемого для стиха.

Blind Pew[9]

Вдали от моря и сражений – рая,

 Каким всегда рисуется утрата,

 Бродила тень ослепшего пирата,

 Английские проселки вымеряя.

 Облаян злыми хуторскими псами,

 Обстрелян метким воинством ребячьим,

 Он спал растрескавшимся и горячим

 Сном в пропыленной придорожной яме.

 И знал, что там, где берег блещет златом,

 Судьба его ждет с сокровенным кладом —

 Отрадой в беспросветной круговерти.

 Так и тебя в краю, что блещет златом,

 Судьба ждет с тем же неразменным кладом

 Безмерной и неотвратимой смерти.

Напоминание о тени тысяча восемьсот девяностых годов

Прах. Лишь клинок Мураньи. Лишь размытый

 Закат над выцветшею стариною.

 Не мог я видеть этого бандита,

 Чья тень с закатом вновь передо мною.

 Палермо, невысокий той порою,

 Венчался канареечным порталом

 Тюрьмы. И по отчаянным кварталам

 Бродил клинок, пугающий игрою.

 Клинок. Лица уже за дымкой серой

 Как нет. И от наемника отваги,

 Который ей служил такою верой,

 Остались тень и беглый блеск навахи.

 Пятная мрамор, это начертанье

 Не троньте, времена: «Хуан Муранья».

Напоминание о смерти полковника Франсиско Борхеса (1833–1874)

Он видится мне конным той заветной

 Порой, когда искал своей кончины:

 Из всех часов, соткавших жизнь мужчины,

 Пребудет этот – горький и победный.

 Плывут, отсвечивая белизною,

 Скакун и пончо.