Тут мой сон исчезает, как вода в воде. За стенами – улица Мехико, а не прежняя Родригес Пенья, и Лугонес давным-давно, еще в начале тридцать восьмого, покончил счеты с жизнью. Все это выдумали моя самонадеянность и тоска. Верно (думаю я), но завтра наступит мой черед, наши времена сольются, даты затеряются среди символов, и потому я не слишком грешу против истины, представляя, будто преподнес ему эту книгу, а он ее принял.

Х. Л. Б.

Буэнос-Айрес, 9 августа 1960 г.

О дарах

Укором и слезой не опорочу

 Тот высший смысл и тот сарказм глубокий,

 С каким неподражаемые боги

 Доверили мне книги вместе с ночью,

 Отдав библиотеку во владенье

 Глазам, что в силах выхватить порою

 Из всех книгохранилищ сновиденья

 Лишь бред строки, уступленной зарею

 Труду и пылу. Не для них дневные

 Сиянья, развернувшие в избытке

 Страницы, недоступные, как свитки,

 Что испепелены в Александрии.

 К плодам и водам (вспоминают греки)

 Тянулся понапрасну царь в Аиде.

 Зачем тревожу, выхода не видя,

 Всю высь и глубь слепой библиотеки?

 Твердыня словарей, энциклопедий,

 Метафор, космографий, космогоний,

 Былых династий и чужих наследий

 Вздымается, но я в ней посторонний.

 В пустынной тьме дорогу проверяя,

 Крадется с палкой призрак поседелый —

 Я, представлявший райские пределы

 Библиотекой без конца и края.

 «Случайность» – не годящееся слово

 Для воли, наделившей здесь кого-то

 Потемками и книгами без счета

 Таким же тусклым вечером былого.

 И, медленно минуя коридоры,

 Порою чувствую в священном страхе,

 Что я – другой, скончавшийся, который

 Таким же шагом брел в таком же мраке.

 Кто пишет это буквами моими

 От многих «я» и от единой тени?

 И так ли важно, чье он носит имя,

 Когда всеобще бремя отчужденья?

 Груссак ли, Борхес ли, в благоговенье

 Слежу за этой зыбящейся мглою —

 За миром, полускраденным золою,

 Похожею на сон и на забвенье.

Песочные часы

Неудивительно, что резкой тенью,

 В погожий день пролегшей от колонны,

 Или водой реки, чей бег бессонный

 Эфесца донимал как наважденье,

 Мы мерим время: сходны с ним и роком

 Дневная тень, что реет легче дыма,

 И незаметный, но неумолимый

 Маршрут, прокладываемый потоком.

 Но сколько ими время вы ни мерьте,

 Есть у пустынь материя другая,

 Что, с твердостью воздушность сочетая,

 Подходит мерить время в царстве смерти.

 Отсюда – принадлежность аллегорий

 С картинок, поминающих о каре:

 Тот инструмент, что старый антикварий

 Засунет в угол, где лежат в разоре

 Побитый коник, выпавшие звенья

 Цепи, тупая сабля, помутнелый

 За годы телескоп, кальян и целый

 Мир случая, и тлена, и забвенья.