Там не было ничего, кроме мира

 и бесчисленных звезд над полями,

 и поезд покидал Бермехо,

 забыв о смерти:

 о мертвых мужчинах с выпавшей бородой и незрячими глазами,

 о мертвых женщинах без души и очарования.

 Происки смерти – грязной, как рождение человека, —

 непрестанно пополняют твои недра, так ты и заселяешь

 свои конвентильо душ, подпольную груду костей,

 которые падают на дно твоей погребенной ночи,

 словно в морскую пучину,

 к смерти без бессмертия и чести.

 Жесткая трава, растущая из неприкаянных останков,

 врезается в твои бесконечные стены,

 смысл которых – погибель,

 а пригород, убежденный в неизбежности смерти,

 несет кипящий поток жизни к твоим ногам

 по улицам, обожженным грязью,

 и наполняется громким звоном утомленных бандонеонов

 или блеяньем глупых карнавальных рожков.

 (Вечная ошибка судьбы,

 моей судьбы – я услышал ее этой ночью, твоей ночью,

 когда местный паренек играл на гитаре,

 и гитара говорила то же, что и слова:

 «И смерть – это жизнь минувшая,

 а жизнь – это смерти ход,

 ведь жизнь – это смерть нарядная,

 что в ярком свете идет».)

 Кладбищенская обезьяна, Ла-Кема

 дразнит смерть у твоих ног.

 Мы изнашиваем и заражаем реальность: 210 телег

 омрачают позором утро, когда везут в этот полный дыма некрополь

 повседневные вещи, отравленные смертью.

 Несусветные деревянные купола и кресты – черные фигуры

     последней шахматной партии – ходят по твоим аллеям,

 и их убогий лоск оттеняет

 позорные лики наших смертей.

 В твоих строгих границах

 смерть бесцветна, пуста, исчислима;

 она сводится к датам и именам,

 к смерти на словах.

 Чакарита,

 сточная канава нашей родины, Буэнос-Айреса, последний склон,

 ты переживешь и переумираешь другие районы,

 ты – лазарет этой смерти, а не иной жизни,

 я слышал твои заверения в дряхлости, но я тебе не верю,

 потому что сама эта тоскливая мысль – проявление жизни,

 а одна цветущая роза значит больше всех твоих мраморных плит.

II

РЕКОЛЕТА

Здесь смерть исполнена достоинства,

 здесь смерть горожан скромна,

 кровными узами сплетены благостный свет,

 озаряющий колоннаду Сокорро,

 с пеплом аккуратных жаровен,

 со сладостью сгущенки в день рождения,

 с древними династиями соседей.

 И с ней прекрасно уживаются

 традиционные сласти и традиционная суровость.

 Твой лик – это пышные ворота

 и слепая щедрость раскидистого дерева,

 и щебетанье птиц, возвещающих о смерти, не ведая, что это такое,

 и барабанная дробь, пробуждающая священный трепет в груди,

 на похоронах военных;

 твоя спина – молчаливые конвентильо Севера

 и стена казней Росаса.

 Нация мертвых под мрамором ширится, разлагаясь,

 они лишены избирательных прав,

 расчеловечены в сумраке,

 с тех пор как Мария де лос Долорес Масиель,

 уругвайское семечко, растущее из сада твоего прямо в небо,

 уснула – совсем малютка – в этой земле.