Он провел осмотр в пампе:

 увидел он пересеченку, на ней пехота смогла бы продержаться,

 и плоскую равнину, на ней атака конницы была неотразима.

 Провел он смотр последний,

 собрал он сотни лиц, которых, не ведая о том, знает

                         человек на исходе своих лет:

 бородатых лиц, что будут таять на дагеротипах,

 лиц, что были рядом с ним на мосту Альсина и в Сепеде.

 Он грубо вторгся в прошлое свое,

 чтобы свершить бесплотный подвиг, на который

                    обрекала его вера, но не слабость;

 собрал он армию теней портеньо,

 чтобы они его убили.

 Вот так в спальне с окнами в сад

 за родину погиб он в сновиденье.

 Для меня в старинную метафору обернули его смерть; я не поверил.

 Я слишком юным был, не знал тогда о смерти, был бессмертным;

 и долго я искал его, бродя по комнатам без света.

Ночь перед погребеньем у нас на юге

Летисии Альварес де Толедо

По случаю смерти —

 мы повторяем никчемное имя тайны, не постигая сути, —

 где-то на Юге всю ночь стоит отворенный дом,

 позабытый дом, которого мне не увидеть,

 а он меня ждет всю ночь

 со свечами, горящими в час, когда люди спят,

 спавший с лица от недугов, сам на себя непохожий,

 почти нереальный с виду.

 На бденье у гроба, давящее бременем смерти,

 я направляюсь проулком, незамутненным, как память,

 неисчерпаемой ночью,

 где из живых остались

 разве что тени мужчин у погасшего кабачка

 да чей-то свист, единственный в целом свете.

 Медленно, узнавая свой долгожданный мир,

 я нахожу квартал и дом и нехитрые двери,

 где с надлежащей степенностью встретят гостя

 одногодки моих стариков,

 и наши судьбы сольются в этом углу, выходящем во дворик —

 дворик под единовластьем ночи, —

 где мы говорим, заглушая явь, пустые слова,

 а в зеркале – наши печальные аргентинские лица,

 и общий мате мерит за часом час.

 Я думаю о паутине привычек,

 рвущихся с каждой кончиной:

 обиходе книг, одного – изо всех – ключа, одного – среди многих – тела…

 Знаю: любая, самая темная связь – из высокого рода чудес,

 и одно из них в том, что все мы – на этой сходке,

 бдении над неведомым – нашим мертвым,

 оберегая его в первую смертную ночь.

 (Бденье стирает лица,

 и глаза угасают, как Иисус в простенке.)

 А он, наш неимоверный мертвый?

 Он – под цветами, отдельными от него,

 с гостеприимством ушедшего оставляя

 память на годы вперед,

 душеспасительные проулки, и время свыкнуться с ними,

 и холодок на повернутом к ветру лице,

 и эту ночь свободы от самого тяжкого груза – надоедливой яви.

Смерти Буэнос-Айреса

I

ЧАКАРИТА

Поскольку чрево кладбища Сур

 было переполнено из-за желтой лихорадки;

 поскольку бездонные трущобы Сура

 посеяли смерть по всему Буэнос-Айресу

 и поскольку Буэнос-Айрес больше не мог видеть эту смерть,

 тебя раскопали

 где-то в глухомани Эль-Оесте

 за оврагами,

 за тяжелой древней грязью,

 в которой вязнут лошади.