А верней – было несколько сот изможденных,

 что, пучину в пять лун шириною осилив,

 вспоминали о девах морских, о тритонах

 и утесах, которые компас бесили.

 Понастроили шатких лачуг у потока

 и уснули – на Риачуэло, по слухам.

 До сих пор теми баснями кормится Бока.

 Присмотрелись в Палермо и к тем развалюхам —

 к тем лачужным кварталам, жилью урагана,

 гнездам солнца и ливня, которых немало

 оставалось и в наших районах: Серрано,

 Парагвай, Гурручага или Гватемала.

 Свет в лавчонке рубашкою карточной розов.

 В задних комнатах – покер. Угрюмо и броско

 вырос кум из потемок – немая угроза,

 цвет предместья, всесильный король перекрестка.

 Объявилась шарманка. Разболтанный валик

 с хабанерой и гринго заныл над равниной.

 «Иригойена!» – стены коралей взывали.

 Саборидо тиранили на пианино.

 Веял розой табачный ларек в запустенье.

 Прожитое, опять на закате вставая,

 оделяло мужчин своей призрачной тенью.

 И с одною панелью была мостовая.

 И не верю я сказке, что в некие годы

 создан город мой – вечный, как ветры и воды.

Элегия о квартале Портонес[6]

Франсиско Луису Бернардесу

Усадьба Альвеар: между улицами Никарагуа, Ручей Мальдонадо, Каннинг и Ривера. Множество незастроенных пустырей, следы упадка.

Мануэль Бильбао. Буэнос-Айрес (1902)

Это слова тоски

 о колоннах ворот, ложившихся тенью

 на немощеную площадь.

 Это слова тоски

 в память о длинном косом луче

 над вечерними пустырями.

 (Здешнего неба даже под сводом аркад

 было на целое счастье,

 а на пологих крышах часами лежал закат.)

 Это слова тоски

 о Палермо глазами бродячих воспоминаний,

 поглощенном забвением, смертью в миниатюре.

 Девушки в сопровожденье вальсирующей шарманки

 или обветренных скотогонов

 с бесцеремонным рожком 64-го года

 возле ворот, наполнявших радостью ожиданья.

 Смоковницы вдоль прогалин,

 небезопасные берега Мальдонадо —

 в засуху полного глиной, а не водою —

 и кривые тропинки с высверками ножа,

 и окраина с посвистом стали.

 Сколько здесь было счастья,

 счастья, томившего наши детские души:

 дворик с зацветшей куртиной

 и куманек, вразвалку шагающий по-пастушьи,

 старый Палермо милонг,

 зажигающих кровь мужчинам,

 колоды креольских карт, спасенья от яви,

 и вечных рассветов, предвестий твоей кончины.

 В здешних прогалах, где небо пускало корни,

 даже и дни тянулись

 дольше, чем на каменьях центральных улиц.

 Утром ползли повозки

 Сенеками из предместья,

 а на углах забегаловки ожидали

 ангела с дивной вестью.

 Нас разделяет сегодня не больше лиги,

 и поводырь вспоминающему не нужен.

 Мой одинокий свист невзначай приснится

 утром твоим уснувшим.

 В кроне смоковницы над стеною,

 как на душе, яснеет.

 Розы твоих кафе долговечней небесных красок

 и облаков нежнее.