Мой одинокий свист невзначай приснится

 утром твоим уснувшим.

 В кроне смоковницы над стеною,

 как на душе, яснеет.

 Розы твоих кафе долговечней небесных красок

 и облаков нежнее.

Дорогой воспоминаний

Мои воспоминания о домашнем саде:

 благословенная жизнь растений,

 жизнь учтивая, – тайной покрыта,

 взлелеяна она людьми.

 Пальма самая высокая под здешним небом,

 птичий домик воробьев;

 виноградная лоза с черным виноградом,

 летние деньки дремали в ее тени.

 Крашеная мельница:

 трудолюбиво на ветру эпох старинных колесо,

 гордость дома нашего, ведь у других

 текла река под чашечками черпаков.

 Подвал по кругу в основании дома —

 у сада голова шла кругом,

 и страшно было заглянуть сквозь щелку

 в подземелье, полное воды искусной.

 Сад, перед решеткой завершали путь свой

 терпеливые извозчики,

 и грубый карнавал ошеломлял

 оркестром шумным бродячих музыкантов.

 Амбар, укрыватель преступлений,

 занимал он угол сада;

 но у тебя тростник был, чтобы править копья,

 и воробьи, чтобы прочитать молитву.

 Сон твоих деревьев по ночам

 со сном моим всегда сливался,

 и опустошение сороки

 заразило древним страхом кровь мою.

 Твои редкие ветки у основания

 для нас становились географией;

 холм был «земляной горою»

 и смелость – его откосом.

 Сад, я прочту свою молитву,

 чтобы никогда не забывать:

 воля или случай тень отбросить —

 были твоими деревьями.

Исидоро асеведо

По правде говоря, не знаю я всего о нем —

 разве что набор названий, мест и дат:

 обманы слова, —

 но с дрожащим почитанием я отвоевал его последний день,

 не тот, что видели другие, а собственный его,

 хочу отвлечься от своего предназначенья, чтобы об этом написать.

 Верный говору портеньо за игрой в труко,

 альсинист, рожденный на лучшей стороне Арройо-дель-Медио,

 комиссар на старом рынке в Онсе,

 комиссар третьего района,

 он ринулся в сраженья, лишь Буэнос-Айрес захотел того,

 в Сепеде, и в Павоне, и на берегу Корралеса.

 Но голос мой принимать его сраженья не обязан,

 потому что их унес мой дед в невесомость сновиденья.

 Потому что то, о чем другие создают стихи,

 он отправил в сновиденье.

 Когда легочный отек подтачивал его

 и жар терзал его лицо,

 он собрал свидетельства живые памяти своей,

 чтобы измыслить этот сон.

 Случилось это в доме на улице Серрано,

 в девятьсот пятом, знойным летом.

 Во сне его два войска

 сошлись в тени сраженья;

 он перечел отряды все, знамена и подразделенья.

 «Командиры в данный миг ведут переговоры», —

            сказал он громко, надеясь, что его услышат,

 и приподняться захотел, чтобы увидеть их.