Нация мертвых под мрамором ширится, разлагаясь,

 они лишены избирательных прав,

 расчеловечены в сумраке,

 с тех пор как Мария де лос Долорес Масиель,

 уругвайское семечко, растущее из сада твоего прямо в небо,

 уснула – совсем малютка – в этой земле.

 Но я хочу остановиться на мысли

 о светлых цветах, твоей благочестивой эпитафии —

 желтый ковер под акациями,

 цветы в твоих склепах, выращенные в память о мертвых, —

 и о причинах их милой и сонной жизни

 при страшных останках тех, кого мы любили.

 Я загадал загадку, но я скажу и ответ:

 цветы – извечные спутники смерти,

 поскольку люди всегда непостижимым образом знали,

 что соседство сонных и милых цветов —

 это лучшее, что может случиться с мертвыми,

 ибо цветы не оскорбляют их гордостью жизни

 и живы не более, чем они.

Франсиско Лопесу Мерино

Если ты по собственной воле покрыл себя смертью,

 если ты решил отказаться от всех рассветов мира,

 напрасно обращать к тебе отвергнутые слова,

 обреченные на поражение.

 Мы можем только сказать:

 позор цветам, не знавшим, как тебя спасти,

 бесчестье дню, что позволил тебе застрелиться.

 Что может противопоставить наш голос

 тому, что уже подтвердили кончина, слезы и мрамор?

 Но есть такая нежность, которую не умалит никакая смерть:

 сокровенные, смутные новости, что несет в себе музыка,

 родина, сводящаяся к смоковнице и колодцу,

 и притяжение любви, несущее нам оправдание.

 Я думаю о них, а равно и о том, мой сокрытый друг,

 что ты сам сотворил себе образ смерти:

 и знал ты, что девчушку повстречаешь,

 о которой писал еще в детстве школярским почерком,

 и захотел раствориться в этом образе, как во сне.

 И если это правда и, когда время нас покидает,

 мы познаем осадок вечности, вкус мира,

 тогда и смерть твоя легка,

 как те стихи, в которых ты нас вечно ждешь,

 и сумрак твой тогда не осквернят

 голоса зовущих друзей.

Северный квартал

Это раскрытье секрета

 из тех, что хранят по никчемности и невниманью;

 ни при чем здесь тайны и клятвы,

 это держат под спудом как раз потому, что не редкость:

 такое встречается всюду, где есть вечера и люди,

 и бережется забвеньем – нашим жалким подобьем тайны.

 Этот квартал в старину был нашим лучшим другом,

 предметом безумств и попреков, как всё, что любим;

 и если тот пыл еще жив,

 то лишь в разрозненных мелочах, которым осталось недолго:

 в старой милонге, поминающей Пять Углов,

 во дворике – неистребимой розе между отвесных стенок,

 в вечно обшарпанной вывеске «Северного Цветка»,

 в завсегдатаях погребка за картами и гитарой,

 в закоснелой памяти слепого.

 Эти осколки и есть наш убогий секрет.

 Словно что-то незримое стерлось:

 бестелесная музыка любви.

 Мы с кварталом теперь чужие.

 На пузатых балкончиках больше не встретимся с небом.