Мы с кварталом теперь чужие.

 На пузатых балкончиках больше не встретимся с небом.

 Боязлива обманутая нежность,

 и звезда над Пятью Углами уже другая.

 Но беззвучно и вечно —

 всем, что отнято и недоступно, как всё и всегда на свете:

 жилковатым навесом эвкалипта,

 бритвенной плошкой, вобравшей рассвет и закат, —

 крепнет порука участья и дружелюбья,

 тайная верность, чье имя сейчас разглашаю:

 квартал.

Пасео-де-Хулио

Клянусь, что я не нарочно вернулся на улицу

 с высоким навесом, словно повторенным в зеркалах,

 где полно решеток, на которых жарится мясо из Корралеса,

 где полно проституток, прикрытых одной лишь музыкой.

 Изувеченный порт без моря, запертый соленый ветер,

 похмелье, прибивающее к земле: Пасео-де-Хулио,

 хотя мои воспоминания, давние до нежности, и хранят твой образ,

 я никогда не чувствовал тебя родиной.

 О тебе я располагаю только головокружительным незнанием,

 собственность эта зыбка, как у птиц в небе,

 но стих мой – это вопрошание и опыт,

 и я буду верен увиденному.

 Прозрачная ясность кошмара у подножья других районов,

 твои кривые зеркала обличают безобразные стороны лиц,

 твоя ночь, накаленная в борделях, нависает над городом.

 Ты погибель, создающая мир

 из отражений и уродств нашего мира;

 ты страдаешь от хаоса, болеешь нереальностью,

 и заставляешь ставить на кон жизнь, играя краплеными картами,

 твой алкоголь порождает драки,

 твои гадалки читают судьбу по завистливым магическим книгам.

 Быть может, оттого, что в аду пусто,

 фауна твоих монстров – напрочь фальшива,

 а сирена на этом плакате – мертва и сделана из воска?

 В тебе есть ужасающая невинность

 покорности, рассвета, знания,

 неочищенного духа, стертого

 бегом дней,

 который вылинял от яркого света, утратил себя

 и жаждет лишь текущего и современного, как и любой старик.

 Быть может, за стенами моего пригорода громоздкие телеги,

 воздев оси горе, молятся невозможным богам железа и пыли,

 но каким богам, каким идолам поклоняешься ты, Пасео-де-Хулио?

 Твоя жизнь торгуется со смертью,

 и всякое счастье – уже потому, что оно есть, – тебе противно.

Создатель

 (1960)

Леопольдо Лугонесу

Гул площади остается позади, я вхожу в библиотеку. Кожей чувствую тяжесть книг, безмятежный мир порядка, высушенное, чудом сохраненное время. Слева и справа, в магическом круге снов наяву, на секунду обрисовываются лица читателей под кропотливыми лампами, как сказал бы латинизирующий Мильтон. Вспоминаю, что уже вспоминал здесь однажды эту фигуру, а кроме того – другое ловящее их абрис выражение из «Календаря», «верблюд безводный», и, наконец, гекзаметр «Энеиды», взнуздавший и подчинивший себе тот же троп:

Ibant obscuri sola sub nocte per umbram[7].

Размышления обрываются у дверей его кабинета. Вхожу, мы обмениваемся условными теплыми фразами, и вот я дарю ему эту книгу. Насколько знаю, он следил за мной не без приязни и порадовался бы, зайди я порадовать его чем-то сделанным.