Европа чуть не сгинула бесследно,

 В тот лабиринт заведена азартом:

 Сам Мильтон мог рыдать над Брандимартом

 И сокрушаться о Далинде бедной.

 Бог с ней, Европою! Дары иные

 Гигантский сон без края и без срока

 Оставил обитателям Востока,

 Где спят пески и бродят львы ночные.

 О шахе, что опять казнит бесстрастно

 Царицу после сладостного мига,

 Нам и сейчас рассказывает книга,

 Чье колдовство столетьям неподвластно.

 Крыла из мрака, птичьи лапы с целым

 Слоном, чертящим небо на закате;

 Магнит-гора, чье пылкое объятье

 Таит в себе погибель каравеллам;

 Земля, стоящая на холке бычьей,

 А бык – на рыбе; тайные реченья,

 Скрывающие силу превращенья

 Скалы – в пещеру с золотой добычей, —

 Народам снились, что, сродни потопу,

 Прошли по стольким городам и странам,

 И сон, который виделся тюрбанам,

 Верней клинков завоевал Европу,

 И Ариост, над чьей любой страницей

 Неспешными и праздными часами

 Позабывались, грезя чудесами,

 Стал сном, который никому не снится.

 Застывший у черты исчезновенья,

 С Востоком рядом – попросту словесность,

 Он сон, который снится сну. (Известность —

 Одна из разновидностей забвенья.)

 Вечерний луч, тусклея на излете,

 Касается покинутого тома,

 И беглый свет скользит по золотому

 Тисненью на ненужном переплете.

 Безгласный том плывет по запустенью

 Библиотеки через тьму ночную,

 Столетье за столетием минуя

 И мой удел, мелькнувший как виденье.

К началу занятий англосаксонским языком

Спустя пятьдесят поколений

 (пропастей, отведенных временем человеку)

 на берегу далекой большой реки,

 неизвестной драконам викингов,

 я воскрешаю шершавые, неподатливые слова,

 которые (некогда ртом, а сегодня – прахом)

 складывал во времена Мерсии или Нортумбрии,

 прежде чем стать Хейзлемом или Борхесом.

 В субботу мы прочитали, что Юлий Цезарь

 первым из ромбуржцев прибыл подмять Британию;

 значит, и гроздья еще не созреют, как я услышу

 того соловья из загадки

 и плач двенадцати воинов над погребенным вождем.

 Версиями позднейших английских или немецких

 слов, знаками знаков мне кажутся эти слова,

 а ведь в каждом из них был образ,

 и человек призывал их во славу меча и моря;

 завтра они возвратятся к жизни

 и fyr будет означать не fire[11], а удел

 прирученного и многоликого бога,

 чей вид повергает нас в первобытный трепет.

 Благословен лабиринт

 бесконечных причин и следствий,

 что на пути к тому зеркалу,

 где никого не увижу или увижу другого,

 мне даровал созерцать

 зарю языка.

Лк. 23

Еврей, язычник, просто человек,

 Лицо сокрыто в пелене времен,

 И буквы имени его навек

 Рассыпались среди других имен,

 О милосердии, о состраданьи

 Знал то, что тать из Иудеи мог,

 Висящий на кресте.