Так что лучше проходите. Но если вам подать, то вам не подадут, если что-то продать, у вас не купят. А если об чём поговорить, то это смотря с кем. Если, например, с Гольдман, то до конца коридора направо, если с Поповым, то это налево и сразу в кухню, он как раз ужинает, и я вам аплодирую, вы знаете когда приходить. А если вы имеете интерес поговорить с тётей Катей, то она в туалете, но она вас не впустит, вам придётся подождать, ну а если вы насчёт чего украсть, то могу вам прямо сказать, что красть нечего, всё что вы найдёте под вешалкой и на ней, у вас тут же появится желание быстренько закопать во дворе, а это создаст вам лишние хлопоты, связанные с поисками лопаты. Кстати, вам нужны лишние хлопоты?

— Кажется, нет, — не очень уверенно ответил я, потому что сам уже запутался, с какой целью мы сюда пришли.

— Так что же вам тогда нужно? — пожало плечами кимоно, останавливаясь возле одной из дверей.

— Нам нужно поговорить с кем-то из жильцов, — вступил в этот странный словесный поток подполковник.

— А что — на улице уже кончились люди, или вы не нашли с ними общих тем? Впрочем, если это бесплатно, можете предложить вашу беседу Попову, он на кухне, как я уже говорила, а если за это надо платить — тогда вам к тёте Кате, она всё равно в туалете и она вас не пустит. Но если за разговор будете платить вы, то вам ко мне.

Кимоно повернулось к нам, оказавшись весьма пожилой еврейкой, с папиросой в зубах и невероятного размера тапочках на тонких ногах.

Она распахнула двери в комнату и сделала широкий жест.

— Прошу вас, проходите.

И вошла в комнату, не дожидаясь пока мы как-то прореагируем на её приглашение, но двери оставила открытыми, и оттуда раздался её басовитый голос:

— Вы что, решили остаток жизни провести в коридоре? Уверяю вас, это не лучший вариант. Проходите, я пошутила по поводу платы, вот уже восемьдесят семь лет я разговариваю исключительно бесплатно, кроме одного случая, когда я за разговор заплатила десятью годами и без того весьма относительной свободы.

Мы в нерешительности топтались в коридоре, совершенно не понимая, как нам реагировать на эту весьма экстравагантную старушку.

— Да заходите же вы, чёрт подери! — грозно рыкнула она из-за дверей. Я даже знаю, по какому поводу вы пришли. Вас интересует поговорить о семье Кораблёвых…

Мы с подполковником переглянулись, и он широким шагом направился к гостеприимно открытой двери. Я последовал за ним.

В комнате, куда мы вошли, было светло, под высоким потолком свисала на длинном шнуре лампа под оранжевым абажуром. Из мебели возвышался большой, трёхстворчатый шкаф, в углу стояла огромная кровать, на которой высились несколько перин и громоздились большие подушки, всё это утопало в белоснежной пене кружев, а на спинке кровати блестели ослепительные никелированные шары огромных размеров. Под абажуром стоял небольшой столик, на нём сверкал хромированными боками самовар с тянущимся от него шнуром, а из резного буфета старушка вытаскивала и водружала на стол чашки, блюдца, какие-то банки и баночки с вареньем.

— И можно закрыть двери, войти и сесть за стол, — не оборачиваясь пробасила старушка, не вынимая изо рта отчаянно дымящей папиросы.

Вся комната была затянута сизым дымом. Он плавал в воздухе, слоился, и создавал атмосферу таинственности.

— Вы из милиции? — спросила она, когда мы сели на высокие стулья с непривычно высокими спинками.

Подполковник полез в карман за новенькой лицензией и удостоверением, но она замахала на него руками, роняя пепел с папиросы на белоснежную скатерть, и тут же смахивая его рукой, отчего на скатерти оставались чёрные полосы.