Я помог Артуру, мы уложили Алёну на тахту, я подложил ей под голову две большие подушки, налил в стакан воды, накапал валерианки, и дал две таблетки димедрола. Сейчас ей надо было успокоиться и уснуть. Я сделал знак, чтобы Артур не задавал вопросов, накрыл Алёну пледом, и остановил её попытки что-то рассказать:

— Потом, потом, сейчас полежите, согрейтесь, Артур напоит вас горячим чаем, — я сделал ему знак, Артур тут же подхватил чайник и выскочил на кухню.

Я сидел на тахте рядом с Алёной. Её била нервная дрожь. Быстро вернулся Артур с горячим чайником, я налил ей крепкого чая с большим количеством сахара, напоил её, она стала согреваться, слегка успокоилась, подействовала валерианка и димедрол, глаза у неё стали закрываться. Она успела только рассказать в нескольких словах про то, что ей позвонили и сообщили, что утром мама попросилась на допрос и подписала признание, потом сослалась на плохое самочувствие и попросилась в камеру, сказав, что подробности сообщит после. По дороге в камеру она потеряла сознание и скончалась от сердечного приступа.

Я не стал выспрашивать больше никаких подробностей, понимая, что. Во-первых, не стоит нервировать и без того находящуюся в стрессовом состоянии Алёну, а во-вторых она всё равно вряд ли знает больше того, что сказала, ведь ей самой позвонили и тоже не спешили делиться подробностями.

Алёна успокоилась, только тихонько всхлипывала, отвернулась к стене и лежала так, укрывшись пледом с головой. Я встал, сделал знак Артуру, чтобы он оставался дома и присматривал за Алёной, а сам вышел, я уже очень опаздывал, мне надо было успеть до утреннего обхода.

Я успел, хотя и в притирку. Пройти в больницу было делом техники, я здраво рассудил, что если пойду мимо охраны у ворот, ребята смогут меня потом вспомнить и описать, а если придётся показывать документы, то совсем худо. Но раз они охраняют вход, значит, есть забор, а если есть забор значит есть и дырка. Что я, в самом деле, не знаю, что где у меня в стране находится?

И верно, дырка нашлась. Я пролез в неё и прямым ходом направился в корпус хирургии, из чёрного хода, выносили мусор две женщины в не очень белых халатах и накинутых на плечи ватных куртках. Я остановился в длинном коридоре, чтобы надеть белый халат, который в условиях больницы приравнивался к шапке невидимке. Но тут меня подвела поспешность и самонадеянность. Надо было куда-то занырнуть, а не стоять посреди коридора.

— Гражданин, чего это вы тут делаете? И откуда вы пришли? — раздалось у меня за спиной.

Я оглянулся, сзади меня стояли те самые две женщины, которых я видел выносящими мусор. Обе смотрели на меня подозрительно.

— Да я, знаете, ищу отделение интенсивной терапии, — от растерянности я бухнул правду.

И, как ни странно, правда меня спасла, что само по себе было достойно занесения в книгу рекордов Гиннеса.

Я с ужасом ожидал реакции на свой ответ, в лучшем случае меня сейчас спросят, к кому я, и отправят в регистратуру, или ещё куда, а скорее всего, не мудрствуя лукаво, вызовут охрану, и мне придётся долго и нудно давать пояснения за каким лешим я оказался в такую рань в больнице, да ещё рвался в реанимацию.

На помощь мне пришло чисто русское сострадание, которое отодвигает разум на второй план.

— Да отцепись ты, Маруся, от человека. Он, наверное, кровь принёс Максимову, ему сегодня операцию будут делать, должны были кровь привезти утром, у нас нет этой группы, отправляли вчера кого-то из родни на станцию переливания, за донорской, за деньги покупать. Вот до чего дожили, за лекарства плати, а теперь и операцию без денег не сделают.

— Да ты чего это, Ася, совсем уже заговорилась. У нас операцию когда это за деньги делали? Окстись, чего это тебе с утра глаза застит. Вы её не слушайте, у нас в больнице, пока ещё всё бесплатно, только иногда приходится кое-что родственникам самим приносить.