— Да что ты меня уговариваешь? Он так и так под моё дело не подходит. Скорее всего кто-то воспользовался его именем, чтобы его подставить вместо себя. И я, кажется, знаю, кто это.

— Сосед твой? — кивнул Сергей на фотографии.

— Больше некому. Если не он, тогда остаётся на себя думать. Я возьму фотографию?

— Бери, — пожал плечами Сергей. — Съёмки оперативные, к делу не подшиты, так что можешь взять, да и негативы имеются, так что если понадобится — восстановим. Ты извини, спешу.

Он вопросительно и виновато смотрел на меня.

— Да я тебя и не держу. Позвонил бы как, что ли? Посидели бы.

— Вот выйду, как ты, в отставку, позвоню. А пока не рассидишься.

Он ещё раз взглянул на часы, и я засобирался.

Я ехал домой и по дороге думал про то, как вертит жизнь людьми. Вот был лихой бандит-налётчик Костя Грек, денег нагрёб прилично, погулял лихо, в тюрьмах да лагерях насиделся по горло. И что? А ничего — помер как младенец беспомощный, хорошо ещё, если присмотреть было кому.

А если нет? Я даже плечами передёрнул. Не приведи Господи! Лучше уж пораньше, чем вот так мучаться, жить растением.

Я ехал, уткнувшись носом в поднятый воротник, то ли дремал, то ли просто куда-то проваливался. Наверное, устал. Да не наверное, а точно. Староват я для такой работы. И что-то всё слишком близко принимать стал.

Я закрывал глаза, и тут же передо мной вставали то толстый Арик, хлопающий по щеками плечам, почему-то пытающийся укусить меня за палец, то мальчик Слава Кораблёв, которого я даже в лицо не сумел рассмотреть в темноте подвала, то весь укутанный бинтами, как гусеница в кокон, Зуб, ещё несколько дней назад грозный авторитет, которому море по колено. Перепуганная морда плачущего Хрюни, с пистолетом, засунутым ему в рот, и опять Арик, выныривающий из ведра и хватающий ртом воздух, его плачущая физиономия. Рыдающая Алёна, и мой племянник Васька, лежащий вниз головой на лестнице.

Что с нами со всеми происходит? Что творится вокруг? Что с нами стало? Неужели мы были такими всегда? Были же радостные лица на улицах, были какие-то праздники, улыбки, было дружелюбие.

Неужели всё это только было? Или всё так и есть, а для меня осталось в прошлой жизни. Может, это я сам порождаю вокруг себя насилие? Я же сам нарушаю те самые законы, которые должен защищать. Что же это за время? Что это за жизнь такая, когда без насилия, без силы, ничего невозможно добиться, даже той справедливости, которую должен обеспечить закон?

Я вышел из метро на станции «Кропоткинская», и пошёл домой по бульварам, к грустному Гоголю, смотрящему свысока на так и не изменившихся своих персонажей, хотя прошло уже больше ста лет как написаны его бессмертные книги, а люди всё те же…

Я шёл домой и думал, как подступиться к Арику. У меня на него практически ничего не было. Ну встречался он семь лет назад с Костей Греком. Ну сидел с ним в зоне. Ну и что? Пошлёт он меня подальше с моими домыслами. Это всё ещё не криминал. Костя сам не мог позвонить, а мало ли с кем он сидел, или встречался. За такие преступления, как знакомство с Костей, пока не сажают. Предъявить мне Арику просто нечего, а думать я могу на него всё, что угодно.

Домой я пришёл вымотанный, усталый. И не столько от того, что рано пришлось встать и много с утра двигаться. Что-то давило на меня.

Алёна уже проснулась. Она привела себя в порядок и держалась молодцом. Артур делал мне за её спиной какие-то знаки, но она его опередила.

— Вы знаете, Михаил Андреевич, звонил мой брат, его только что освободили, наверное, в связи с признанием мамы. Он просил по возможности с ним встретиться.

— По какому поводу? — спросил я садясь к столу и наливая себе горячий кофе.

Молодец, Артур.