— Слушай меня внимательно, мне нужно созвониться с твоим отцом, но меня просто так отсюда не выпустят. Попробуем делать вот как. Ты минут через пять начни сильно капризничать, как будто у тебя зуб сильно болит. Ты понял меня? Очень сильно болит.

— Я понял, Соколик. А зачем?

— Они все замотались, им некогда, они готовятся. Может быть, нам повезёт и меня отпустят в аптеку. Понял?

Чего там было не понять? Я так и сделал, как он велел. Соколик сказал Слону, что у меня болит зуб, тот зашёл ко мне, посмотрел, я расхныкался вполне серьёзно и натурально, потому что мне хотелось хныкать.

И всё получилось так, как надеялся Соколик. Он правильно рассчитал. Вернулся он быстро, принёс мне таблетки и стакан воды, заставил выпить одну таблетку, а сам быстро сказал, что дозвонился до моего отца. И теперь, когда мы все поедем звонить ему, я должен быть наготове. Он попробует меня отбить у бандитов. Если вдруг начнётся стрельба, я должен сразу же падать на землю и лежать не вставая, пока стрельба не закончится.

Я спросил, не опасно ли это? А Соколик ответил, что другого шанса не будет. И поправился тут же: такого шанса. И постучал по деревянной двери, косясь на меня, не смеюсь я ли я над ним. Я не смеялся. Мои бабушка, дедушка и тётя — спортсмены, и очень суеверны, они прямо напичканы всякими приметами. Папа меньше верит в приметы, именно поэтому, как говорил дедушка, он и не стал спортсменом, а стал банкиром.

И вот когда я увидел, что Соколик тоже суеверен, мне стало как-то спокойнее.

Соколик тут же ушёл, а я лёг на раскладушку и стал строить планы побега, получалось что-то среднее между "Неуловимыми мстителями" и "Один дома". Но в жизни это не годилось.

Я опять задремал, когда вошёл Блин и вывел меня из комнаты.

— Мы с тобой сейчас поедем звонить, твой папа требует, чтобы ты поговорил с ним, он хочет проверить, жив ли ты. Не вздумай кричать, или звать на помощь, убегать. Пристрелим сразу. Понял? По телефону ни одного лишнего слова, иначе всё испортишь. Никаких ответов ни на какие вопросы. Только как себя чувствуешь, и как с тобой обращаются.

— А как мне сказать?

— Мы тебя обижаем, морим голодом, бьём, держим связанным по рукам и ногам?

— Нет, — честно ответил я.

— Вот так и скажешь, — пожал плечами Блин. — Врать нехорошо.

Он взял со стола пистолет, передёрнул затвором, загоняя патрон в ствол, это он меня немного попугивал. А чего меня было пугать? Я и так боялся до полусмерти. А вот оружия не очень. Я рос около оружия. Дедушка стрелял, отец стрелял, тётка каталась на лыжах и стреляла. Бабушка та вообще меня в тир таскала, когда я ещё, наверное, ходить не научился. А потом дедушка умер, бабушка почему-то с отцом очень поругалась, и сестра отца, моя тётка, тоже почему-то поругалась с отцом. И в тир меня стало водить некому, и тётка и бабушка стали редко приезжать к нам в гости. А если и приезжали, то только тогда, когда дома была одна мама. Они, конечно, не к маме приезжали, а ко мне. Но я потом это понял.

А после что-то случилось и мама тоже поссорилась с бабушкой. И та сказала, что больше её ноги в нашем доме не будет. И перестала к нам ходить. И тётке запретила. Но та всё же изредка приезжала. А вот бабушка нет. Мы несколько раз потом встречались с ней, но только на улице, когда меня мама отпускала с ней погулять.

Блин, прихрамывая ходил вокруг стола и что-то искал. Губа в распахнутой кожаной куртке рассеянно вертел на пальце ключи от машины. Соколик тоже был собран. Он стоял в мешковатых джинсах и немного великоватой ему куртке-кожанке и когда заметил, что я смотрю на него, украдкой улыбнулся мне и подмигнул.