— Ну, ты долго ещё копаться будешь? — подал голос Губа.

— Уже иду, — отозвался Блин, — часы куда-то подевались.

— Хрен с ними, с часами, — нетерпеливо поторопил его Губа. — Пошли.

— Ладно, иду.

И только мы подошли к большим железным дверям на улицу, и Блин полез в карман за ключами, как с другой стороны двери раздался стук

Это было настолько неожиданно, что Блин отпрыгнул, хватаясь за карман и роняя ключи. Губа сразу же побелел, хотел выхватить пистолет, но он у него за что-то зацепился в кармане, Губа рванул сильнее и почти оторвал карман куртки.

Но хотя они все от неожиданности испугались, но отпрыгнули не просто от двери, а по сторонам, не оставаясь напротив дверей, чтобы не попасть под пули, если с той стороны будут стрелять.

Они переглядывались, молча пожимали плечами.

— Это не ты ментам стукнул? — спросил Блин у Соколика.

— А кто тебе сказал, что там менты? — одними губами прошептал Соколик.

Блин сплюнул себе под ноги и промолчал. За дверями тоже молчали. Наконец, там не выдержали и постучали ещё раз.

Блин сделал знак рукой, и Губа метнулся к двери, распластался, расплющился на этой двери, как рыба камбала.

— Может, это слесаря, или ещё кто из обслуги? — спросил Губа тихо.

Блин развёл руками.

Прошло ещё много времени, я даже не знал сколько. Стук с той стороны повторился.

— Надо спросить, кто, — проворчал Блин. — Если, допустим, рабочие ЖЭКовские, они запросто милицию вызовут. Давай, Губа, спроси.

А сам сделал всем знак, и они приготовили оружие, Соколик придвинулся ко мне как можно ближе, и левой рукой затолкал к себе за спину.

— Кто? — односложно спросил Губа.

За дверью замолчали, а потом голос с почти незаметным акцентом ответил:

— Аткрывайте! Пришли неприятности.

Денис Кораблёв, директор банка «Империал»

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8

Пятница, 27 февраля

20 часов 35 минут

Нет, сегодня решительно не мой день. Это просто ужасно. В восемь должны были позвонить бандиты и дать мне поговорить с сыном, убедиться, что он жив. И вот…

В дверь резко и длинно позвонили. И ещё раз, уже не отпуская кнопку до тех пор, пока двери не открыли. Такое мог позволить себе только один человек, и этим человеком была моя мать.

И она действительно появилась на пороге моего кабинета, решительно отстранив пытавшегося остановить её охранника. Я сделал ему знак, и он с облегчением удалился. Я его понимал.

Поглощённый своими переживаниями, я даже не встал матери навстречу, о чём немедленно пожалел, потому что на меня Ниагарским водопадом хлынул поток обвинений в невоспитанности, хамстве, грубости и чёрствости. О смерти моей жены и о том, что украден бандитами её внук, она узнаёт от других людей.

"Другие люди" в количестве одного человека, моей сестры, молча стояли за её спиной. Пока мать бушевала, я рассматривал её и сестру, прикидывая, сколько мы не виделись толком, и насколько они обе изменились.

Мать была совсем ещё не старая женщина, в этом году она справляла свой юбилей, ей стукнуло пятьдесят. Меня, естественно, не пригласили. Подарок и поздравления пришлось передавать через третьи руки. Мать не разговаривала со мной больше двух лет. С тех самых пор, как я настоял на её принудительном лечении от алкоголизма. И вот этого до сих пор она не могла простить. Хотя я не понимал её.