Алекс со вздохом посмотрел на голубое небо, по которому медленно плыли облака.

Наверное, с возрастом он становится занудой…. Теряет запал. Неужели он превращается в одного из тех старорежимных комиссаров, с которыми никто из молодых сотрудников не хочет иметь дела? Сколько можно считаться живой легендой, ничем не подкрепляя былой славы? На сколько лет хватит наработанной репутации?

Комиссар вернулся к своим записям. Только что звонила Фредрика и подтвердила, что Сара Себастиансон солгала, сказав, что работу в Умео ей предложили уже на курсах. Алекс нахмурился. Неприятно, что Сара солгала о своем пребывании в Умео. Просто противно. Прыгнуть бы сейчас в машину и поехать к ней домой. Мало ли что у нее сейчас такое горе! Нельзя тормозить работу полиции, как бы тяжело тебе ни было!

Но если рассуждать здраво, Сара солгала лишь частично. Наверное, ей кажется, что это мелочь, о которой полиции знать не обязательно, но именно эта мелочь и может оказаться недостающим элементом головоломки! Ведь следственная группа разрабатывала версию, что в Умео произошло некое событие, впоследствии сыгравшее роковую роль в судьбе Сары Себастиансон, но получается, это ошибка. По‑видимому, что‑то произошло еще до отъезда на литературные курсы, поэтому Сара и хотела любой ценой вырваться из Гётеборга.

Неужели теперь она понесла наказание за грехи молодости? Неужели из‑за этого убили ее ребенка? Возможно, это тот самый человек, с которым она встречалась двадцать девятого июля?

Алекс бросил взгляд на жуткие фотографии погибшей Лилиан. Зачем ей на лбу написали «Нежеланная»? С чего убийца взял, что девочка была нежеланным ребенком? Зачем ее подкинули к больнице? Что убийца хотел этим сказать? Почему именно там, а не в другом месте в Умео? Или еще в каком‑нибудь городе?

Алекс поежился. Неужели и следующий труп обнаружат перед той же больницей в Умео?

Комиссар отогнал мрачные мысли о судьбе пропавшего младенца. Надо надеяться, Фредрике удастся узнать что‑нибудь важное в ходе допроса бабушки убитой в Йончёпинге женщины. А еще он рассчитывал, что вскоре полиция найдет загадочную Монику Сандер – без этого перспективы у них, мягко говоря, не радужные.

Алекс решительно встал из‑за стола. Надо выпить кофе. И успокоиться. Полагать уже сейчас, что пропавший младенец мертв, означает сдаться без борьбы.

Этой ночью Петер Рюд спал на удивление крепко. Он пришел домой около десяти, когда мальчики уже уснули, постоял у кроватки одного из сыновей, разглядывая спящего малыша – голубая пижама с обезьянками и палец во рту. Личико чуть дернулось – наверное, что‑то приснилось. Петер чуть улыбнулся и ласково погладил сына по голове.

Потом Ильва задала пару вопросов о пропавшем ребенке, Петер коротко ответил. Выпил бокал вина, посмотрел телевизор и пошел спать. Но едва погасил ночник, как раздался голос Ильвы:

– Петер, нам с тобой нужно серьезно поговорить.

Он молчал.

– Так жить нельзя, – продолжала она, – мы должны рассказать друг другу о своих чувствах.

И тогда Петер впервые честно признался ей:

– Я так больше не могу. У меня просто сил нет. Мне не нужна такая жизнь, – добавил он. – Ни за что на свете!

Он лежал, повернувшись к ней, и, несмотря на то что в комнате было темно, разглядел, как изменилось ее лицо. Ильва прерывисто задышала, ожидая продолжения разговора, но Петеру больше нечего было сказать ей. Испытав странное облегчение, он мгновенно уснул. Ни мук совести, ни паники – просто облегчение.

В машине по дороге на работу он попытался снова осмыслить дело о похищении детей.