|
Другую часть суммы, едва я закрою глаза, ты передашь местному кюре, чтобы он раздал ее как милостыню беднякам моего квартала. Милостыня -- великая вещь, дитя мое, ничто так не искупает в глазах Бога грехов, совершенных нами на земле, как милостыня. Бедняки -- его дети, и он пестует всякого, кто им помогает. Только милостыней и молитвой можно заслужить его прощение. Это верный путь попасть на небо, дитя мое. Что же касается третьей части, а она составляет шестьдесят тысяч франков, то ее ты переведешь после моей смерти на имя Петиньона, маленького сапожника на улице дю Булуар. Это мой сын, но он об этом и знает. Это внебрачный ребенок, плод незаконной связи. Умирая, я хочу дать этому несчастному сироте знак моей нежности. Оставшиеся десять тысяч, дорогая Дюкло, я прошу тебя принять как выражение моей привязанности к тебе и чтобы немного компенсировать тебе все хлопоты, связанные с остальными деньгами. Может быть эта сумма поможет тебе завести свое собственное дело и покончить с грязным ремеслом, которым мы занимались и которое не оставляет места ни мечтам, ни надеждам". Получив возможность обладать такой огромной суммой денег, я тут же решила ни с кем не делиться и все забрать себе одной. Притворно рыдая, я бросилась на шею своей дорогой покровительницы, заверяя ее в своей верности и желании выполнить все поручения, чего бы мне это ни стоило. Сама же я при этом думая только о том, какое бы найти средство, чтобы помочь ей поскорее отправиться на тот свет, чтобы она в случае своего выздоровлении не переменила решения. Такое средство нашлось уже на другой день: врач выписал ей лекарство от рвоты и, так как ухаживала за ней я, передал его мне, объяснив, что лекарство надо разделить на две части, ибо если дать сразу, это убьет больную. Вторую дозу надо было давать только в том случае, если первая не поможет. Я обещала врачу сделать все, как он велел, но едва он ушел, как тут же похоронила как душевную слабость все бесполезные клятвы о благодарности признательности и любовалась своим золотом, наслаждаясь самой мыслью, что оно принадлежит мне. Недолго думая, я смешала в стакане с водой обе дозы и дала выпить моей дорогой подруге, которая, осторожно проглотив paствор, вскоре умерла, а мне только того и надо было. Не могу вам описать радость, которую я испытала от того, что мой план удался Каждая ее рвота вызывала во мне ликование и торжество. Я слушала ее, смотрела на нее -- и была в состоянии опьянения. Она протягивала мне руки, посылая последнее "прости", а я еле сдерживала радость, в моей голове рождались тысячи планов, как распорядиться золотом, которым я уже обладала. Агония была долгой, но, наконец, мадам Фурнье испустила дух, а я оказалась владелицей целого клада". * * * "Дюкло, -- сказал Герцог, -- будь откровенной: ты колебалась Достигло ли тонкое и порочное чувство преступления твоего органа наслаждения?" -- "Да, господин, я в этом уверена. В тот вечер я пять раз подряд испытывала оргазм." -- "Значит это правда! -- закричал Герцог. -- Это правда, что преступление уже само по себе обладает такой же притягательностью, что, независимо от сладострастия, может распалить страсть и бросить в такое же состояние исступления, что и похоть! Так что же было дальше?" "А дальше, господин герцог, я торжественно похоронила мою хозяйку и унаследовала ее внебрачного ребенка, уклонившись от всяких молитв и тем более от выдачи милостыни, процедуры, которая меня всегда ужасала. Я убеждена, что если в мире есть несчастные, то это потому, что так угодно природе. Она так захотела -- и пытаться помочь им, создать равновесие, -- значит идти против законов природы, вопреки ей!" "Вот как, Дюкло, а у тебя, оказывается, есть свои принципы! -- восхитился Дюрсе. |
