однозначно конкретна. Ведь и  само  понятие  "тоталитарная  диктатура"  для

Оруэлла  не  было синонимом только сталинизма. Скорее он видел тут явление,

способное прорасти и в  обстоятельствах,  отнюдь не специфичных для России,

как, приняв иную зловещую форму, проросло оно в  гитлеровской  Германии,  в

Испании,   раздавленной  франкизмом,  или  в  латиноамериканских  банановых

республиках под властью "патриархов"  наподобие описанного Гарсиа Маркесом.

В "Скотном дворе" модель диктатуры, возникающей на развалинах  преданной  и

проданной революции, объективно важнее любых опознаваемых параллелей.

     За  те  сорок  с лишним лет, что минули после выхода "Скотного двора",

эту модель можно было не  раз  и  не  два  наблюдать в действии под разными

небесами. И все повторялось почти без вариаций.  Повторялся  первоначальный

всеобщий  подъем,  ожидание  великих  перемен,  на  смену которому медленно

приходило ощущение великого  обмана.  Повторялась  борьба  за власть, когда

звонкие слова таили в себе всего лишь игру далеко не бескорыстных  амбиций,

а   решающими   аргументами   становились   кулак  и  карательный  аппарат.

Повторялась механика вождизма, возносившая  на  монбланы власти все новых и

новых  калифов.  И   у   их   приспешников-демагогов   оказалось   поистине

неисчислимое  потомство.  И  прекрасные заповеди бесконечно корректировали,

пока  не  превращали  их  в  пародию  над  смыслом.  И  толпы  все  так  же

скандировали слова-фетиши, не желая замечать, что осталась только шелуха от

этих призывов, некогда способных вдохновлять на подвиги.

     Пророчество? Сам Оруэлл, во всяком  случае, таких целей перед собой не

ставил. И не протестовал, когда о его повести отзывались как об однодневке,

снисходительно признавая ее не лишенной остроумия. Теперь подобная  слепота

английских  критиков  кажется  дикой. Но, видимо, нужно было много времени,

чтобы понять и оценить  истинную  природу  повествования Оруэлла. Когда это

произошло, его уже давно не было в живых.

     В определенном смысле Оруэлл, несомненно, посодействовал  тому,  чтобы

его  не  воспринимали  как  художника.  На фоне Элиота, Хаксли, Ивлина Во и

других  литературных  современников  он  выглядел  кем  угодно,  только  не

интеллектуалом,  каковым,  по  общепринятому  установлению,  надлежало быть

истинному писателю. К интеллектуалам он вообще относился с насмешкой, чтобы

не сказать с презрением, обвиняя их в  органической  неспособности  усвоить

самые  очевидные  факты,  касающиеся коренных политических проблем времени.

Зачастую эти упреки неоправданно резки, но их нельзя назвать беспочвенными.

     Он был убежден,  что  современному  писателю невозможно оставаться вне

политики,  а  одеяние  жреца  надмирного  искусства  выглядит  на  нем  как

шутовской кафтан. Это была далеко не эстетическая  дискуссия.  Еще  в  1940

году  Оруэлл  писал, что для английских властителей умов "чистки, повальная

слежка,  массовые  казни,  особые  совещания   и  т.