Бывший учитель вновь дернул плечами. Капитан Астроид, спаситель Галактики, нравился ему куда больше, чем кровавый маньяк, пусть и очень благородный.

Бродски засопел, пододвинулся ближе.

– Гонорары, конечно, совсем иные, чем за перевод, будешь покупать красное вино цистернами. Но не это главное, Анри! Ты создашь нового Фантомаса! Это слава, всемирная слава! И до нее – всего один шаг!..

Леконт прежний, конечно, возмутился бы, может даже ушел из кабинета, хлопнув дверью, чтобы никогда не возвращаться. Леконт нынешний всего лишь поморщился.

– И для этого тебе нужен дипломированный филолог?

Бродский резко поднялся, чуть не опрокинув стул. Уперся кулаками в столешницу, наклонился.

– Да! Мне нужен дипломированный филолог. Анри! Я еврей, а не дурак. И деньги считать умею, и читателей наших оцениваю правильно. Именно ты знаешь, как для них сочинять, чтобы восхищались и ждали следующий выпуск. Или негодовали, но все равно ждали. Ты профессионал, Анри! Думаешь, почему я плачу тебе больше, чем остальным? За качество перевода? Нет! Потому что знаю – когда нибудь ты нам пригодишься. Вот и пришло время.

Подошел к врезанному в стену сейфу, позвенел ключами.

– Сейчас выдам аванс, пиши расписку.

Бывший учитель прогнал наваждение. Встал, одернув старый потертый в локтях пиджак. Выдохнул.

– Пока не надо. Подумаю. Немного, пару дней… Я читал о самом первом Жюдексе, прообразе, про которого потом фильм сняли. Он был психически больным извращенцем. Думаешь, нынешний лучше?

Прозвучало как то неубедительно. Бродски, явно это почувствовав, мягко улыбнулся.

– И что? Ты будешь сочинять художественный текст и описывать вымышленного героя. Его первая жертва окажется педофилом, вторая – садистом, третья каннибалом. А Жюдекс – твой Жюдекс! – примет на плечи все грехи нашего мира. Аллилуйя, аллилуйя! Думай, Анри, только недолго. А еще лучше не думай, а напейся. С похмелья решения принимаются быстро.

* * *

Возле входа в подъезд его окликнули.

– Добрый день, мсье Леконт!

Голос он узнал, поэтому ответил, даже не обернувшись:

– Добрый день, мадемуазель Грандидье.

Взялся за ручку двери, но войти не успел.

– Мсье Леконт, можно у вас спросить?

Он обернулся, попытавшись прикинуть, сколько девочке с чердака лет. Четырнадцать? Больше? Такая же некрасивая, как Мари Жаклин, только взгляд какой то уж очень серьезный.

– Спрашивайте!

Обычно из редакции он ехал автобусом до церкви Святого Сердца и только оттуда шел пешком. Но сегодня не пожалел ботинок, благо дождь перестал, и сквозь низкие тучи выглянуло неяркое осеннее солнце. На душе… Непонятно что на душе. Не мужчина под тридцать, а юная школьница, которой впервые предложили выйти вечером на Пляс Пигаль.

– Мне сказали, что вы поэт. Это правда?

Вопрос показался настолько нелепым, что бывший учитель на миг ощутил себя в сгинувшем навсегда Прошлом. Ученики в особенности же ученицы переходного возраста иногда испытают преподавателя на прочность.

«Но молчать нельзя! – наставляла молодых педагогов мадам Жубер. – Не знаете, как ответить, анализируйте сам вопрос». Этот случай не из сложных.

– Вам честно, мадемуазель Грандидье? Не знаю.

И, не дожидаясь продолжения, пояснил.

– На последнем курсе университета издал сборник – сто экземпляров за свой счет. Заглянул в него год назад. Не понравилось.

Девочка с чердака невозмутимо кивнула, словно ничего иного и не ожидая.

– Спасибо, мсье.