|
.. - Вы слушаете, Карабанов? - Конечно. Мне это кажется занятным. - А дальше еще занятнее, ибо касается нас: Если бы даже Черное море Возмутилось чернилами, То и моря не хватило бы, Чтобы описать, как богата Турция, Сколько в ней шелков и денег, Дорогих камней и луноликих красавиц. Все народы завидуют славе Турции, Ее сокровищам и могуществу воинов, И потому они пришли к нам в Баязет... Певец издал какой-то печальный вой и замолк. - Итак, - сказал Карабанов, опустив подбородок на эфес шашки, - я на днях ухожу... У меня будет к вам просьба, барон: если я не вернусь, напейтесь за меня хоть один раз в своей жизни. - Я не сделаю этого, - подумав, ответил Клюгенау. - Я лучше напишу стихи на вашу смерть... Только вы, Карабанов, не погибнете. Вы - злой, а злым людям везет. Их любят женщины и не трогают собаки. - А почему бы и вам, любезный барон, тоже не разозлиться? - улыбнулся Андрей. - Собаки бы вас боялись, а женщины - любили... А? - Вы шутите, поручик, и ваши шутки злы. Но только не думайте, что я несчастлив - нет, я счастливее вас, ибо я люблю... - Что? - А вот - всё. Даже этого глупого певца на майдане. А что любите вы, Карабанов? - Мне легче ответить вам, барон, чего я не люблю. Это застарелых долгов, пробуждения после пьянки, плохих лошадей и женщин, которые умничают в постели. - Небогатый же у вас запасец! Вроде запаса остроумия у капитана Штоквица с его мифическим стаканом лафита. - Но у вас, барон, нет и такого. - Вы не поэт, Карабанов, - без обиды заметил прапорщик, - и это беднит вас. Посмотрите хотя бы на ту вон девушку, что идет с кувшином масла на голове. Посмотрите, как воздушна ее поступь, как равномерны и плавны взлеты ее рук, как грациозно изгибается ее талия. - Семенит, - заметил Андрей, посмотрев на девушку. - Да, - продолжал барон, - она идет шажками мелкими, как зерна бисера. Все девушки здесь ходят так осторожно, и на Востоке о такой походке даже слагают песни... Вот, слушайте: Кэлэ, кэлэ, кэлкыд мернэм, Коховокан, кэлкыд мернэм... - Вы чудак, барон, и большой чудак! - Может быть, - откликнулся Клюгенау. - Но я вижу поэзию и в этой поступи девушки. А должно быть, как она прекрасна лицом! Шествуй, шествуй, готов умереть за походку твою... (армянск.) Девушка с кувшином на голове поравнялась с офицерами, обернулась - и оказалась отвратительной, сморщенной старухой с кривым носом и впалыми глазами. - Ха-ха-ха! - раскатисто рассмеялся Карабанов. - Вот это фокус. Сама жизнь жестоко мстит вам, барон. Довольно фантазий!.. - Ах, все это не то... - небрежно отмахнулся Клюгенау. - Вот, например, канава; вы морщитесь, вам этот запах неприятен, и вы, может быть, вспоминаете строфу Подолинского, если только читали его когда-либо: Нет, душистых струй Востока Мне противен тонкий яд, - Разве б гурии пророка Принесли свой аромат. |
