Неимоверно худой, бледный, с синеватым носогубным треугольником больной лежал на кровати. Дышал он с трудом, словно через силу, и из груди его слышалось клокотание. Для того, чтоб представить себе этот звук, можно медленно подуть через трубочку в воду.

Нет, это была никакая не астма, а отёк лёгких собственной персоной. Давление девяносто на сорок. «Ну что за <грязное ругательство>!» – мысленно крикнул я. Уважаемые коллеги безусловно поймут мои эмоции. Ведь что может быть хуже отёка лёгких на низком давлении? В таких случаях приходится метаться меж двух взаимоисключающих действий. Для повышения давления нужно лить, наполняя кровеносное русло, но обильные инфузии утяжеляют состояние больного. Вот и выбирай, что лучше! Но самой главной пакостью был тот факт, что отёк лёгких у этого больного возник не сам по себе, а на фоне острого трансмурального инфаркта миокарда. Минут через десять после нашего приезда больной выдал асистолию и ушёл в клиническую смерть. Сложившаяся ситуация характеризовалась лишь одной звонкой фразой: полный <песец>!

Быстро переложили больного на пол и приступили к сердечно-лёгочной реанимации. Хотя при этом мы изначально знали, что толку от неё не будет. Ведь трансмуральным называется обширный инфаркт, поражающий все слои сердца. Здесь стоит заметить, что такой вид инфаркта хоть и несёт угрозу жизни, но всё-таки не означает неминуемый смертный приговор. Вот только у этого больного шансов не было совсем. И даже призрачных. Пожилая женщина, оказавшаяся его дочерью, рассказала, что отец ранее перенёс три или четыре инфаркта. Сердечная мышца и так-то была потрёпанной, а теперь полностью утратила жизнеспособность.

Когда истекли положенные тридцать минут, реанимацию прекратили. Подобрав наиболее мягкие слова, я сообщил обо всём родственникам. Дочь тут же разразилась пронзительными причитаниями и на наши успокоения почти не реагировала. Была у меня мысль уколоть её <Название бензодиазепинового препарата>, но не стал этого делать. Всё дело в том, что у пожилых он может вызывать делирий. Так что ограничились мы пятью таблетками гл***цина. Разъяснил я им дальнейшие действия, и ушли мы без чувства исполненного долга.

После этого вызова писанины было много. Кроме записей в планшете и карте, пришлось оформлять протоколы реанимации и констатации смерти. Всё это, кроме планшета, можно было отписать на Центре, но не люблю я, когда на мне висят всякие недоделки.

Следующий вызов был на гинекологическое кровотечение у женщины пятидесяти двух лет.

Открыла нам полная круглолицая дама и посмотрела на нас так, словно инопланетян увидела. Но через пару секунд её изумление сменилось возмущением:

– Я не поняла, это что за безобразие? Ведь я же просила, чтоб женщины приехали! Надо мной поиздеваться решили, что ли? Как будто назло сделали, взяли и троих мужиков прислали!

– Да вообще-то мы не прохожие с улицы и к вам приехали не ради интереса, – сказал я.

– Нет-нет-нет, я даже слышать ничего не хочу! Уходите, я вас не пущу!

– Разумеется, мы сейчас уйдём. Вот только на прощание скажу, что «скорая» – это не прислуга и не девочки-мальчики по вызову. Исполнять все ваши прихоти мы не обязаны и не будем!

После этого мы развернулись и ушли, так и не расслышав ответа капризной госпожи.

Времечко уже к обеду подошло, но, несмотря на это, нам дали вызов: рвота с кровью у девушки девятнадцати лет.

Открыла нам мама больной и рассказала:

– Она у нас уже год болеет, анорексия у неё. Вбила себе в голову, что надо худеть. Ну вот и дохуделась, в скелет превратилась. Так ведь сама-то она вообще не понимает, что она на грани смерти находится.

– А у психиатра она наблюдается?

– Да, конечно. Она и в больнице лежала, в марте выписалась. Тогда ей получше стало, немножко поправилась.