— Дяденька, пришел я, как и оговорено было, — улыбался Черноухий. — Доброго утречка вам!

— Добрейшего. Погоди, Митя, сейчас я соберусь, и пойдем.

Я отхлебнул чая из термоса, обулся, взял рюкзак, портсигар и выбрался наружу. Солнце только угадывалось в розовом зареве рассвета, потому я ощутил легкий озноб. Не спасала даже моя куртка. Сапоги заскользили по мокрой от росы траве, а в нос ударил запах свежесрезанного дерева.

— Вот, дяденька, — Черноух протянул мне несколько заостренных, похожих на колья веток. — Осина. Если лешачиха подберется близко, можно в нее воткнуть.

— И что, она умрет?

— Нет, но осину не любит.

— То есть ты предлагаешь мне еще больше разозлить нечисть, которую я в открытую победить не смогу?

— Ты не понимаешь, дяденька, — ласково, почти уговаривающе ответил Митька. — Если ты ее, скажем, в ногу ранишь, то она бежать за тобой будет медленнее. Тогда есть шанс уйти.

— Беда в том, что мне нужно ее убить. Чтобы больше никто из людей в ее лапы не попал.

Сказал, а самому тошно стало. Легко брякнуть — «убить». Вот только что будет, когда до дела дойдет? Все-таки живое существо как-никак. Хотя, с живым — это я сильно погорячился. Судя по тому, что сказал Большак, как раз мертвое, возродившееся.

Я пытался ненавидеть ее из-за похищения пацана. Однако, как только узнал о природе возникновения лешачих, вера в собственную кампанию серьезно пошатнулась.

Впрочем, несколько кольев я взял, заткнув в боковой карман рюкзака. На всякий пожарный случай. Лучше иметь хоть мелкие, но все-таки козыри в рукаве, чем надеяться на удачную раздачу.

— Так и будем титьки мять или пойдем? — проворчал портсигар.

— Вы, дяденька, только беса своего не выпускайте, — испуганно попросил Митька. — Уж слишком лупит он больно. Намного хуже, чем братья.

— Не волнуйся, если он тебя еще раз ударит, я его сам ремнем угощу.

Судя по тому, как затрясся портсигар, Григорию мое заявление пришлось не по душе. Я же начал вспоминать, у меня вообще ремень есть или нет. Надо будет купить и повесить на стену вместо ковра, хотя бы для устрашения.

— Ты сам-то взял все, что от тебя требуется?

— Обижаете. Самого крохотного взял. Меня его мать по всему логу гоняла. Насилу вырвался.

Митька будто из воздуха вытащил зайчонка. Маленького, одни уши в руках. А у меня к горлу подступил комок, как только представил, что именно надо будет сделать. И то и другое — живое существо. Но пацана было жальче.

— А почему зайца?

— Можно и волчонка, но уж больно те кусачие. А этот махонький.

Черноух убрал зайчонка так же, как и достал. В никуда. Словно за пазуху спрятал. Пусть и низшая нечисть, а тоже разным фокусам обучена. После Митька дошел до какой-то коряги и поднял ее, затем поманил пальцем и стал обтирать мне куртку. Так проворно, что я не сразу почувствовал запах.

— Фу, это что?

— Хорь территорию метит. Он — нечто среднее между нечистью и животным.

— Такое вообще бывает?

— Всякое бывает, дяденька. Мир — он вообще богатый на чудеса. Так вот, запах у хоря сильный, остальные перебивает.

— И зачем мне это⁈

Во-первых, я понял, что куртку можно будет выбрасывать. Во-вторых, в машине Костяна придется делать химчистку. В-третьих, какого вообще черта делает этот черт?

— Лешачиха видит и слышит плохо. Зато чувствует хорошо. От вас же, дяденька, чужанами пахнет. Хуже нет, чем на землю лешачихи с таким запахом сунуться.

Я сглотнул, унимая рвотный позыв, но все же кивнул. После чего Митька обтер меня полностью.

— А теперь пойдем.

Надо сказать, шли мы порядочно.