— Семь часов, — Марго посмотрела на часы, потом — в окно, и потянулась: — Давай-ка по последней, и на боковую.

— А посуда? — встрепенулся он, но она лишь закатила глаза, мол, какая уж там посуда.

— Про послезавтра не забудь, — зевнула она.

За ночь землю приморозило, тонкий ледок, прихвативший лужи, весело потрескивал под ногами. Кое-где над крышами домов уже устремлялись вверх столбы дыма. Окна дома Толстяков были темны.

Дома он нашел в себе силы протопить печь, после чего сразу же лег в кровать и уснул. Он проспал практически целый день, и, проснувшись, увидел, что за окном уже сгущались сумерки. Во рту было сухо, а голова отреагировала на большее, чем обычно, количество алкоголя, несколько странно — стала как будто бы пустой и наполнилась звонким гулом, как будто к уху приложили гигантскую морскую раковину.

Несмотря на физический дискомфорт, он ощущал состояние полного умиротворения и покоя, корни которого виделись ему во вчерашней вечеринке. Многочасовой разговор с лилипуткой принес в больную душу умиротворение. Радость, которую он испытывал, была не из разряда беспричинных радостей, стремительно обрушивающихся на тебя со всей силы и так же стремительно исчезающих — это была радость продолжительная, из тех, которые селятся в душе надолго. Не хотелось ничего делать, а только лежать тихо, и думать в сотый раз о том, что с тобой произошло что-то хорошее. Он перекусил, не зажигая свет, чтобы не вспугнуть эту радость, и, убаюканный своим маленьким тихим счастьем, вскоре снова уснул.

Глава 24

Утром второго января застучали в дверь. Услышав сквозь дрему этот стук, он, вынырнув из какого-то нечеткого сна, сел на кровати с сильно бьющимся сердцем.

— Сосед! — услышал он голос Марго. — Ты дома?

В дверь заколотили с новой силой. Каждый звук был как гвоздь в голову; было лень вставать, хотелось, чтобы лилипутка, наконец, замолчала, и можно было бы снова уснуть. Он лежал, прислушиваясь к шуму, и прикидывал — каковы шансы на то, что она уйдет. Шансы были ничтожно малы — по прошествии пяти минут атаки на его дверь она не ослабила напор. Он встал, натянул одежду и поплелся открывать циркачке.

На этот раз она была одета с претензией на изящество — на ней было пальтецо, отороченное по подолу пушистым мехом, а на миниатюрных ножках красовались сапожки, голенища которых были слишком широки для ее тонких щиколоток. Венчал ее наряд длинный богемного вида шарф, не один раз обмотанный вокруг шеи.

— Доброе утро! — отсалютовала она. — Вчера решила тебя не трогать, думаю, пусть отоспится человек. Но сегодня мы собирались ехать на кладбище.

Было стыдно признаться, что он проспал, и он сказал, что ему нужна «буквально пара минуточек».

— Вот и славно. Сейчас попьем чаю и поедем. У тебя есть чай? — она сделала шаг вперед, явно намереваясь войти в дом.

Безоружный спросонья перед ее напором, он отодвинулся, уступая ей дорогу, хотя дома у него было, мягко говоря, не прибрано. Она зашла внутрь и стала непринужденно оглядываться, сохраняя на лице приветливое выражение; при этом он был уверен, что от ее взгляда не утаились ни россыпь крошек на столе, ни горлышко водочной бутылки, робко выглядывающей из-за кресла, ни пара хрестоматийно несвежих носков в углу комнаты. Марго, милостиво не заостряя внимание на неряшливостях его быта, присела на стул и приняла позу дворянки, пришедшей с «визитом».

Он никогда не общался раньше с цирковыми лилипутами, но слышал, что те — крайне настороженный и мнительный народец, который, подобно мифическим гномам, живет обособленно и замкнуто в своем маленьком мирке, крайне неохотно допуская туда «больших».