— А ты не считай, кто кому что обещал. Ты считай — кто что сделал. Тебя тоже никто насильно не заставлял жене изменять. Просто все вы норовите переложить ответственность за свои измены на других и придумываете себе оправдания: «Я, мол, творческий человек, мне это жизненно необходимо».

— Актерам порой это действительно необходимо.

— Нет в этом подлинной необходимости, — отрезала Марго. — И называется этот ваш «творческий зуд» одним простым словом — распущенность.

— А то тебе твой Бергман не изменял… — огрызнулся он.

— Изменял, — улыбнулась Марго, — но любовниц своих всегда уважал. И расставался с ними красиво.

— Ладно, не дуйся, — прервала она повисшее в комнате молчание. — А вообще, статья неплохая. Эмоциональная. Мне кажется, она на это не только ради денег пошла. Видимо, здорово ты эту Киру зацепил, раз она так раскипятилась. Это хорошо, когда ты можешь вызвать у людей сильные чувства — пусть даже и обиду — гораздо лучше, чем быть для них ровным местом.

— Ты тоже извини меня за Бергмана, я погорячился.

— Я и не думала сердиться, — улыбнулась она.

Весь следующий день он не видел Марго — она уехала с утра пораньше в свою больницу, а после у нее намечался новогодний утренник. Лишь поздно вечером он увидел, что в доме у нее загорелся свет. Он подумал: «Надо бы завтра, наверное, сходить к ней с ответным визитом…»

Глава 25

Они с Марго сошлись быстро и безоглядно — метроворостая (как она сама себя называла) лилипутка, и изувеченный актер, скрывающийся от людей. Их дружба, возникшая стихийно, казалось, не имела под собой никаких оснований, кроме тех, которые человеку неведомы — оснований высшего порядка. Ведущей в их отношениях стала Марго, сходу взявшая над ним шефство; он же, не имея сил и желания противиться ее дружелюбному напору, шел на поводу у своей крошки-соседки, недоумевая — на кой ляд он ей сдался. Она заняла место в его жизни с присущей ей во всем, что она делала, очаровательной дерзостью — как кошка, что входит без разрешения в дом, и садится с невозмутимым видом у источника тепла. Отвыкнув в деревне общаться с людьми дольше минуты, сейчас он проводил с Марго по несколько часов в день, слушая, как она болтает о всякой всячине.

Марго, в которой клокотала жизненная энергия, не могла сидеть без дела и пяти минут. Работой она себя буквально изматывала. Два раза в неделю на одной из первых электричек Марго отправлялась в больницу совершать обход больных детей. После этих поездок она часто возвращалась мрачная и уставшая и, приходя к нему пить чай, долгое время молчала. Он тоже молчал, зная, что сейчас ее лучше не трогать — ей требовалось время для того, чтобы собраться с силами, общение с тяжелобольными детьми обычно отнимало у нее много энергии. Рассказывать про эту часть своей жизни она не очень любила. Однако она очень быстро «оттаивала» и, выпив пару кружек чая, принималась шутить и задираться к нему, как ни в чем не бывало. Иногда ему казалось, что Марго, которая за всю свою жизнь не видела ничего, кроме цирка, уйдя оттуда, продолжает искренне верить, что и за его стенами продолжается праздник — настолько она не замечала (или отказывалась замечать) серой изнанки жизни.

Однажды он осторожно поинтересовался у Марго — какой гонорар она получает в своем Фонде милосердия.

— Какой гонорар? — она поставила чашку — Мы работаем в качестве волонтеров. Нам с трудом могут оплатить воздушные шарики, грим и мыльные пузыри, чтобы мы ходили по палатам не голые и не с пустыми руками. Фонд милосердия, конечно, собирает деньги — кто сколько даст, но все это отдается в больницу, на лекарства.