Смекнув со временем, что ее выпады не задевают его так, как ей хотелось бы, она стала метить в гораздо менее защищенную область его профессиональных амбиций — и, о чудо — скандалы между ними заиграли новыми, гораздо более сочными красками. Конечно, он много работает. Она понимает, как он устает. Быть целый день клоуном — на это нужно немало сил. Что она имеет ввиду? Ну, просто она не такая образованная, как он, и затрудняется подыскать другое слово для того, чем он занимается. Драматические роли, вы говорите? Пусть не врет хотя бы сам себе. Все актеры считают, что должны играть Гамлета, но не каждому это по зубам. Что-то она не видит, чтобы он приближался к своей мечте. Рассказывает ей про какие-то там драматические роли, а сам продался своему Гришину с потрохами и прыгает перед ним на задних лапках. И будет до старости, видимо, играть придурков в мыльных операх. Неужели эти его роли так утомляют его, что у него не остается уже ни минуты на собственную жену — ведь они так похожи друг на друга? Нет, она вовсе не против комедийных ролей, но давайте называть вещи своими именами, а то у нее уже аллергия на возвышенные фразы. Что? Конечно, она понимает, о чем говорит. Кстати, его друзья с ней солидарны. Как раз недавно она говорила о нем с его приятелями по театралке, которых он пригласил на шашлыки, и даже не удосужился появиться дома. Когда он виделся с ними в последний раз?

Новая Маринина тактика оказалась гораздо более эффективной. Теперь и он кричал. Спасибо ей, что прочитала ему такую прекрасную лекцию по актерскому мастерству. Наверное, она ученица Станиславского? Ах, нет, он напутал — она же училась в Герценовском университете. Кстати, кажется, ее отчислили? Где же она набралась таких глубоких знаний предмета? Уж не на вечеринках ли с наркоманками-блядями, от которых, ее, кстати, уже не отличить?

Куча обвинений, которые они бросали друг в друга, все росла и со временем достигла таких размеров, что перебраться через нее в попытке примирения представлялось уже невозможным. Под ворохом обид была погребена первопричина их семейных неурядиц. И он и Марина затруднились бы уже сказать — в чем именно они обвиняют друг друга.

То, что кокаин играл далеко не последнюю роль в формировании нового характера Марины, он долго не замечал. Его должен был насторожить зловещий признак, о котором он не мог не знать — слишком уж болезненными, аффектированными были ее истерики. Тот факт, что Маринины припадки выпадали по большей части на дни после вечеринок, он поначалу не принимал в расчет серьезно. «Не слишком ли много ты нюхаешь на своих празднествах? Я же тебя предупреждал — не увлекайся», — спросил он ее однажды подозрительно, вглядевшись утром в ее бледное, немного похудевшее лицо. «Нет, не много, — отрезала она. — Не говори ерунды». «Ну-ну, — хмыкнул он, — смотри, а то нос отвалится». На этом воспитательный процесс завершился. Поцеловав ее бегло в щеку, он заторопился по своим делам. Он сам во многом явился причиной Марининого недуга. Момент, когда его жена стала отпетой наркоманкой, он упустил, уйдя с головой в работу.

Выходки Марины, между тем, становясь все более экстравагантными, достигли, наконец, рубежа, после которого стало трудно не обращать на них внимание. Одним из октябрьских вечеров в доску пьяный Гришин заявился к ним домой под вечер с холщовой сумкой в руках.

— Получите и распишитесь, — продекламировал он у порога, качнувшись, и достал из сумки пятнистого щенка.

Гришин поставил щенка на пол, и тот, пометавшись бестолково по прихожей, обнюхал туфли хозяина дома и молниеносно напрудил возле его ног маленькую лужицу. Песик, которого Гришин представил, как «чистокровного долматина», был миловиден, глуп и оттого очень трогателен.