Проснувшись утром и вспомнив о ночном происшествии, он зашел в гостиную. Здесь было тихо. Кресла были расставлены симметрично, исчезли и бутылки. Только из-под дивана выглядывал хвостик мужского ремня. Он поднял его. Он был уверен, что Марина ушла, но, зайдя на кухню, увидел ее, сидящую за столом. Губы ее были плотно сжаты, а глаза красны — то ли от слез, то ли просто оттого, что она не выспалась. Перед ней стоял кофейник и чашка с нетронутым кофе.

— Один из твоих джигитов кое-что у нас забыл, — он положил ремень на стол. — Верни ему это, пожалуйста. Не хотелось бы, чтобы он сам заехал за своими вещами.

Марина смотрела на стол, ее спина была непреклонно пряма.

— Мне чихать на тебя и на то, чем ты занимаешься, но твои проделки не должны отражаться на моей репутации. Собирайся — ты едешь к себе в Пензу, — спокойно попросил он.

Она подняла на него глаза, и непонятно было — слышит она его или нет, настолько отсутствующим был ее взгляд.

— Ты меня слышишь? — спросил он громче.

— Да пошел ты, — ее голос был тих и бесцветен.

Он прихватил ее за волосы, слегка приподнял голову, которая безвольно подалась за его рукой, и оторопел, взглянув ей в лицо. Глаза, на дне которых занималась ненависть, смотрели на него в упор, на щеке мелко и неприятно подергивался мускул. Бледность, заливавшая ее лицо, была неестественная, навевавшая мысли о потустороннем мире. Он испытал чувство брезгливости, как будто схватил рукой отвратительное насекомое — впервые он застал ее в таком неприглядном виде. Как он мог не обращать раньше внимания на то, что пристрастие к кокаину так сильно изменило ее внешность? В свете этого утра вся правда открылась ему разом, в один момент — его жена не просто балуется наркотиками, — она наркоманка.

— Я не шучу. Собирай вещи и катись отсюда. Чтобы когда я вернусь из Москвы, тебя здесь уже не было, — он налил себе в чашку из кофейника, выпил одним глотком и ушел из дома.

В тот раз он простил ее. Когда он вернулся через два дня, Марина встречала его у дверей; она плакала у него на груди, говорила, что в сущности, ее не слишком интересует кокаин, и что в тот вечер она не изменяла ему, а разделись они всей компанией всего лишь потому, что им показалось, что это будет забавно. Ее извинения были ничтожны и наивны, как оправдания ребенка. Она поднимала к нему заплаканное лицо и спрашивала его: «Ты мне веришь?». Ее плечо под его рукой мелко дрожало, и, гладя его, он чувствовал, как тонки и жалки все ее косточки. Она напоминала ему подраненную птицу, трепещущую в руках охотника. «Моя бедная девочка, — приговаривал он, вдыхая запах ее волос, который когда-то казался ему детским и трогательным, а теперь совершенно не волновал его. — Моя бедная девочка. Что я с тобой сделал?» Он с трудом дышал, чувствуя, как рвется от охватившей его жалости сердце, и вот уже первая глубинная судорога прошла по телу, как бывало в детстве, когда он готовился заплакать. Он, действительно, заплакал в тот вечер, сжимая ее до боли в объятиях, как будто им предстояло через минуту погибнуть, и, прижимаясь щекой к ее щеке, чувствовал, как смешиваются их горячие слезы. Он целовал ее тонкие пальцы, пытался согреть ее своим телом, укрыть от окружающего мира, а она слепо цеплялась за него в пароксизме слез. Оба как будто чувствовали, что обречены и пытались приласкать друг друга неистово, словно в этом было их спасение.

Он простил ее в тот вечер — простил, уже зная, что она снова примется за старое. После бурного перемирия в их отношениях установился период непродолжительного улучшения. Марина пообещала, что избавится от своего пристрастия, умоляла его не направлять ее в клинику и с удвоенным энтузиазмом пыталась угодить ему, и то и дело искательно заглядывала к нему в глаза, ища в них одобрения.